Но мой транспарант больше их всех — три метра в ширину и один в высоту, его надо нести, маршируя в шеренге. При сильном ветре его трудно удержать, так что потом еще долго болят руки. Но он такой потрясающий, что стоит пострадать. Я тебе его опишу. Само полотнище белое, а поверху надпись черной краской — КАК УНИЧТОЖИТЬ МИР. Посередине пустой белый квадрат с одной-единственной черной точкой в центре. А все остальное полотнище занято черными точками — их тысячи, — словно это смертоносные ракеты.

Забрав одну палку из рук Пучеглазого, я начала отступать назад, чтобы транспарант развернулся — фут за футом. Ветер натянул полотнище, и Пучеглазый впервые смог разглядеть его во всей красе.

— Что это? — спросил он снова.

— Это мой плакат «Огневая мощь».

— Огневая мощь?

— Да, — я указала на белый квадрат в центре и попыталась объяснить. — Вот эта точка, одна-одинешенька в самом центре, символизирует все оружие, которое было использовано во время Второй мировой войны.

— Всё? С обеих сторон?

— Всё, — кивнула я. — Всех воевавших стран. Три мегатонны оружия.

— А остальное?

Он махнул рукой в сторону скопления точек-ракет.

— А это ядерное оружие, которое есть на планете теперь.

— Господи!

Бедняга Пучеглазый был явно потрясен.

— И сколько же здесь точек? — поинтересовался он немного погодя. (Все об этом спрашивают.)

— Шесть тысяч, — ответила я. — Ровным счетом. Бабушка помогала мне не сбиться. Это восемнадцать тысяч мегатонн.

Джеральд присвистнул.

— Шесть тысяч Вторых мировых войн, — произнес он медленно.

— Вот именно.

Дай им время подумать, говорит мама. Дай им дотумкать самостоятельно. Я стояла, стараясь удержать древко на ветру, и наблюдала, как Пучеглазый рассматривает транспарант. На него невозможно просто смотреть. Все эти точки словно мельтешат и прыгают перед глазами. Если долго на них глядеть, может голова заболеть. Уж нам-то с бабушкой это известно! Этот транспарант нас чуть не доконал.

Вот и Пучеглазый вскоре начал моргать и щуриться. Но не отрывал взгляд от полотнища.

— Я лучше сверну его до поры, — сказала я немного погодя. — Пока не начнем марш.

Он смотрел, как я скручиваю полотнище, фут за футом, пока транспарант не исчез, а потом шагнул вперед и забрал его у меня.

— В одном ты права, — сказал он, закинув палки на плечо, — если все это когда-нибудь взорвется, от земли ничего не останется.

Я закатила глаза, а потом зашагала за ним. У автобуса все притоптывали в нетерпении.

— Пора нам уже выступать, — говорила Джози. — «Катание снежков» может затянуться на часы.

— Снежки? — удивилась мама. — Мне казалось, мы собирались требовать вернуть нам холмы.

— Так и было задумано поначалу, — подтвердила Джози. — Но Бет вчера вечером передумала. Теперь, кажется, мы «катим снежный ком».

На лице Джеральда Фолкнера отразилось полное недоумение. Он поднял глаза к ясному октябрьскому небу и всем своим видом говорил: Как можно играть в снежки в такой день? Он повернулся к маме, ища объяснения, но она уже вовсю препиралась с Джози:

— Для меня эта перемена — совершенная новость. Да откуда мы возьмем столько народу?

— Совершенно верно, — поддержал маму Джеральд Фолкнер. — О какой игре в снежки можно говорить в такой день? Никаких шансов.

Все на него уставились, и мама тоже. Теперь и она с сомнением покачала головой и посмотрела вверх.

Нетрудно было догадаться, о чем она думала. О чем это ОН говорит? Какие снежки, когда нет снега? Тогда Джози просветила Джеральда Фолкнера.

— Речь идет не об обыкновенной игре в снежки, — объяснила она. — А совсем о другом.

— О чем другом?

— Неужели вы никогда не слышали? — вздохнула Джози. — Группы, подобные нам, занимаются этим по всей стране. Сначала два человека разрезают проволочное ограждение, и полиция их арестовывает. На следующий раз их уже четверо. Потом восемь, шестнадцать, тридцать два, шестьдесят четыре, — она запнулась. (Хоть она и казначей в нашей группе, но с устным счетом у нее не очень.) — Ну и так далее, — закончила она. — Людей становится все больше и больше, их число растет как снежный ком.