— Давай сразу уговоримся, — он оперся о стол и наклонился вперед. — Вот Китти только что накопала для тебя картошки.

— Верно, — подтвердила мама, швыряя влажные черные комки грязи в раковину и включая воду в полную силу, чтобы отмыть клубни от земли.

— Той, что выросла на огороде за домом.

— И это верно.

— Его вскопал когда-то отец Китти, а потом она, иногда с помощью Джудит, ухаживала за ним.

— Ну, уж не больно-то она помогала, — напомнила я им. (Джуди все свободное время торчит в том парке.)

Не обращая на меня внимания, Прокурор обратился к маме, своему главному свидетелю:

— И ты покупаешь ей семена.

— Да.

— И лопаты, и тяпки.

— Всё, — подтвердила мама, — совки, подставки для бобов, удобрения, навоз, садовую сетку…

— И после этого Китти требует с тебя плату за картошку!

Я опешила.

— А что здесь такого?

Я просто ушам своим не верила! Он так на меня смотрел, с таким осуждением и возмущением, словно я какой-то воришка или того хуже.

— Мне кажется, это просто отвратительно, — отвечал он.

Ну ничего себе!

— Почему это? — не сдавалась я. — Я не люблю копаться в саду. И мама тоже. Такое занудство. И теперь, когда папа уехал, мама платит мне за овощи, чтобы кто-то все же за ними ухаживал.

— А ты сама? — напирал Пучеглазый. — Разве ты платишь ей за приготовленные обеды, пропылесосенные ковры и вымытую ванную?

Тут уж мама попыталась за меня вступиться.

— Но Джеральд. Я же ее мама.

— Да, и вместе вы семья, — парировал Пучеглазый. — И ты не должна платить ей за помощь по хозяйству. Никто не смеет шантажировать близких, исполняя свою долю работы. Это отвратительно.

Мама нахмурилась. Сперва я решила, что выражение ее лица означает «не лезь не в свои дела, Джеральд», но потом с ужасом догадалась, что это было лишь «минуточку, мне надо все обдумать».

— Но это работает, — сказала она немного погодя. — Смотри, как расторопно Китти приносит картошку.

— Не в этом дело.

Мама снова нахмурилась. Трудно было понять, о чем она думала. Возможно — «это ты так считаешь», но могло быть и «может, ты и прав».

Да — именно «может, ты и прав».

— Может, ты и прав. Должна признать, мне и самой это не по душе. Я помогала своим родителям по дому, но им и в голову не приходило мне за это платить.

— Еще бы! Сама идея отвратительна.

Убежденность, с какой он это провозгласил, заставила маму снова встать на мою сторону.

— Но Джеральд. Все же честнее немного приплачивать Китти, ведь Джудит хоть и подросла уже, а палец о палец не ударит.

Пучеглазый только руками развел.

— Розалинда, — произнес он, словно обращался к маленькой девочке или недоумку. — Не стоит ли тебе штрафовать Джудит за бездельничанье вместо того, чтобы подкупать Китти?

— Тоже мне подкуп! — не утерпела я. — Десять жалких пенсов!

Он обернулся ко мне.

— Ага! — воскликнул он. — Любуйтесь, все матери мира! Она уже требует прибавки жалования, наша маленькая торговка картошкой.

Мама рассмеялась.

— Китти, доченька, похоже, что, если Джеральд настоит на своем, плакали твои денежки!

Теперь-то я понимаю, что мама просто пошутить хотела. Но мне ее слова тогда совсем не казались смешными. Я решила, что надо мной насмехаются: вот я стою, все руки в земле, а эти двое пристроились у раковины и ухмыляются!

В любой другой день я бы не стерпела. Я бы забыла все свои обещания и крикнула бы ему, чтобы он не пялил на меня свои глазищи и не совал свой нос в чужие дела, чтобы он убирался, валил к себе домой!

Но в тот день я вот только что была счастлива! Всю дорогу до библиотеки и обратно. Мир вдруг показался мне огромным и красочным, ветер — бодрым и свежим, а небо — таким высоким. Я вернулась домой в приподнятом настроении, достала из сарая тяжелую папину лопату и накопала маме картошки, потому что я люблю ее, и потому, что она сегодня была счастлива. И после всего этого — переступить порог и снова услышать его придирки!

Ну это уже слишком! Я расплакалась. Нет, я не заревела в три ручья, а просто захлюпала носом, как маленькая. Слезы закололи мне глаза, и я не смогла их удержать — даже отвернуться не успела и выбежать из комнаты тоже. Они хлынули из глаз, полились по щекам и закапали на мои перепачканные в земле ботинки.