— Это была ошибка, — на английском произнес человек. — Мне очень жаль. Не того схватили. Вы не имеете к ним никакого отношения. Оставили идиота командовать, и он промахнулся. Отдыхайте пока, а как только придете в себя, вас отпустят.

Тео предложили горячего рису. Он посмотрел на миску, и желудок стянуло спазмом, Тео вывернуло. Он снова отключился.

Прошло несколько дней, прежде чем Тео смог осознать, что находится в партизанском госпитале в Канди. Очнувшись в очередной раз, он услышал другой голос.

— Мы решили отправить вас в безопасное место. Отдохнете там как следует. Сейчас вам необходимо много спать, хорошо питаться и ни о чем не беспокоиться. Вынужден признать, что произошла путаница, вас приняли за другого.

Он так говорил, этот голос, будто ничего особенно страшного и не случилось — так, мелкая промашка. Мужчина — Тео удалось разглядеть — улыбался тонко, демонстрируя золотые коронки. Он сообщил, что нынче утром помиловал еще двоих пленников.

— Вам не о чем тревожиться. Мы исправили ошибку, и теперь вы — наш гость. Чего бы вам хотелось из еды? Только скажите — и все получите. Тамильские повара — лучшие в мире.

Собеседник Тео добродушно рассмеялся. Солнце жарило прямо в окна, плотно закрытые драпировкой цвета хаки.

— Мы сражаемся за свободу. Мы требуем, чтобы нас признали, в этой стране и в мире. — Глаза мужчины остекленели. — Мы справедливые люди, но от ошибок никто не застрахован. Учтите, — добавил он, словно парируя возражения Тео, — что войну начали не мы. Впрочем, вы и сами это знаете.

Два мальчика с «Калашниковыми» замерли у двери. Оба в камуфляже, у обоих на шее цепочки с капсулами цианида.

— Ваши телохранители, — сказал мужчина. — Исполнят любую вашу просьбу.

Он с улыбкой потрепал мальчишек по волосам. Они ухмыльнулись, и он ушел. Тео смотрел ему вслед. За окнами кипела кандийская жара. Тео перевел взгляд на солнечную полоску между рамой и шторой — ослепительную и нестерпимую, как жизнь. Он отвернулся к стене, прочь от яркого дня, в прохладу простыней. Веки его смежились — медленно, как тычинки nidicumba plant.[12]

С началом избирательной кампании армия была поставлена под ружье, явив себя во всей красе. Улицы города наводнили люди в белоснежной парадной форме. Они вышагивали среди монахов, рикш, горластых агитаторов с мегафонами. Люди роились яростными толпами, словно растревоженные насекомые. Мятежные сходки, разогнанные на одном углу, возобновлялись на другом. Вдоль зданий парламента, среди прохладных фонтанов в Садах Корицы проплывали лимузины, важные, как адмиральские катера.

— Я больше не могу здесь жить! — воскликнул Рохан.

Вот уже много месяцев он не прикасался к работе. Не натянул на раму ни единого холста. Жизнь погибшего друга расплескалась на каждом девственно-чистом полотне. На обратном пути с побережья водитель заметил слежку. Спустя несколько дней кто-то зашвырнул в сад цыплячью тушку. К счастью, Рохан вовремя увидел и избавился от трупика прежде, чем Джулия вышла из дома. А однажды утром у ворот оставили подношение злым духам: рис, рыба и ананас в корзинке, украшенной бутонами цвета крови. Прохожие отводили глаза и переходили на другую сторону улицы. Вечером заглянул доктор Перис. В той части города, где он жил и работал, взорвались две бомбы, и его дни были заполнены заботами о жертвах. Первую из бомб взорвал террорист-смертник. Доктор Перис пришел с серьезным разговором.

— Уезжайте, — посоветовал он Рохану. — Уезжайте, пока еще есть возможность. Я достану для вас два билета, у меня пациент со связями. Здесь опасно, для вас обоих опасно.

Взгляд его был полон тревоги.

— Мой приятель, — продолжил доктор, — который возил вас на берег, последнее время приглядывал за домом. Он уверяет, что неприятности начнутся очень скоро. Мой вам совет — уезжайте. Пока можете.

Еще через два дня Рохана и Джулию разбудил посреди ночи телефонный звонок. Но из снятой трубки донеслось лишь молчание. От Нулани больше не было новостей: почту вовсе перестали доставлять. Рохану передали билеты. До Милана через Сингапур, а там поездом до Венеции. Жить им в Венеции негде, но это мелочи. Что-нибудь подыщут, лишь бы добраться.

— Эта страна сломала меня, — сказал Рохан. — Увы, даже я разочаровался в ней.

Новый год не принес мира. Кто-то бросил бомбу прямо в толпу, и по городу неспешной поступью двинулась смерть в шафрановых одеяниях монахов. Бензин был в дефиците, но для поджогов его хватало с избытком. Как две тысячи лет буддизма могли привести к такому? Расстрелян один из министров, при взрыве автобуса трое мирных жителей убиты, семнадцать пострадали. Стеклянная пыль оседала повсюду как влага морская. А из радиоприемников по-прежнему лилась и лилась байла, убеждая людей, что в их стране все нормально, хотя никто уж и не помнил значения слова «нормально». Рохан и Джулия собирались в дорогу. Собирались второпях, страшась вслух говорить об отъезде, страшась отвечать на телефонные звонки, страшась надолго покидать дом.

Самолет должен был взлететь ровно в полночь, но, учитывая комендантский час и непредсказуемость дороги до аэропорта, решили выехать ранним вечером: пока не стемнело, меньше шансов нарваться на засаду. Солнце быстро опускалось за тревожно-розовый горизонт, отовсюду неслась птичья перекличка. Добравшись до места, они вздохнули спокойнее: никто не знает, что они здесь. Они почувствовали себя в безопасности впервые с момента исчезновения Тео. Аэропорт был пуст и тих. После теракта, что утроили полтора года назад «Тигры», охрану усилили. Из страны теперь уходил всего один рейс в сутки, посадки пришлось ждать долго, но Рохан с Джулией ждали бы и дольше. Уж лучше сидеть в аэропорту, чем пробираться по джунглям, — соглашались они друг с другом, вспоминая поездку с Нулани. Как давно это было, в прошлой жизни. В глазах Джулии стояли слезы. Оба приняли смерть Тео.