Я узнал, что ты тоже пишешь книгу, о скульптурах Одиссея. Узнал, что живешь ты в Риме, а в Венеции бываешь весной. Я был счастлив обнаружить, что с Джанни вы только добрые друзья. Как-то уж так вышло, что мы часто встречались. Болтали. Гуляли по набережным Лидо, вместе ужинали, и в конце концов неизбежное случилось. Опоздав на поезд, я вернулся в твою крохотную квартиру, к мерцающим светильникам арт-нуво, уютным старым пледам, к твоему теплу. Я уже знал, что это серьезно. Прошли годы и годы, тебя уже не было, и дворники убрали все цветы, которые я клал на тротуар, а я ни мгновения не забыл из той первой ночи. Как вышло, что забыл теперь?

С тех пор мы не разлучались. Каждый из нас уже любил, каждый пережил разочарование. Возможно, потому мы и были так близки? Возможно, потому были так искренни в любви? Точно не скажу. Знаю лишь, что тогда это стало для меня откровением. Ты была почти одного роста со мной, и, раздевая тебя постепенно, обнажая матово-белые плечи и грудь, и родинку на спине, и мягкие завитки внизу живота, я знал, что для тебя в этот раз тоже все по-другому. Я пропал в тебе, растворился в запахах наших тел, прикосновениях, бормотаниях. Мы уснули вместе, но я проснулся первым и, наслаждаясь, берег невинность твоего сна. Разве мог я знать, что ты будешь выглядеть так же, умирая. Спящая, одинокая, на больничной кровати. Спустя много лет точно так же будут лежать тени от длинных ресниц. Но ты не откроешь глаза. Я больше никогда не увижу их пронзительную синеву. И завтра никогда не наступит.

Тео закрыл тетрадь. Память надвигалась, как земля надвигается на парашютиста. Он чувствовал, что жизнь его будто повисла на тонкой нити, готовой в любой момент оборваться. Чувствовал, как натягивается нить, вибрируя от напряжения. Казалось, невидимые раны на его теле сочатся слезами. Что есть любовь, как не память? И почему он забыл о ней? Тео чувствовал, что внутри шевелится что-то еще, что-то важное, бьет крыльями в тщетных усилиях. Что еще он забыл? — со страхом думал он.

Бубнеж, который Тео слышал уже какое-то время, вдруг усилился, и он понял, что в одной из соседних комнат сделали погромче радио. Бесстрастный голос сообщал о трагедии в Маннаре. Сотни утонувших. Деревни вдоль северного побережья сожжены. Среди убитых много женщин и детей. Британскому журналисту, одному из тех отчаянных глупцов, кто проник в опасную зону, выкололи глаза. Похитители прислали в газету его снимок. Тео слушал в полном смятении.

— О! — Джерард вошел так стремительно, что Тео вздрогнул. — Отлично, отлично. Вы просто молодец. Скоро сможете и писать, наверное.

— Почему я здесь? Когда я смогу уйти?

То ли английская речь диктора, то ли воспоминания тому причиной, но он почувствовал, что к нему вернулась толика уверенности в себе, намек на былого Тео.

— Я уже говорил, Тео, — Джерард не сводил с него внимательного взгляда, — что нас заботит ваша безопасность. Вы еще не вспомнили, что с вами сотворили сингальцы? Нет? Что ж, боюсь, вам придется здесь задержаться. Считайте, что вы в отпуске, и у вас есть возможность что-нибудь написать, отдохнуть. Вспомнить, если на то пошло. Ни о чем не беспокойтесь, главное — ешьте как следует. — И энергичным кивком Джерард словно подытожил свое дружелюбие.

14

Куда бы Рохан ни посмотрел, он всюду видел море. Ему хотелось начать работать над картиной, но море отвлекало. Вглядываясь в него, он видел тропические воды родины. Упорство человеческого сознания не переставало его удивлять. Он видел белый песок пляжей, чистый и ровный, чувствовал ветер, оседлавший волны. Море казалось мирным, но в глубине таились акульи зубы течений. Знакомый с ними с детства, Рохан не сомневался в их коварстве: течение способно в единый миг проглотить человека. Он вспоминал лодки, землисто-серые, сгнившие, вросшие в песок. Шелуха прошлого — такими они виделись ему издалека. «В точности как моя жизнь», — думал Рохан, слепо уставившись в пространство. Так он думал, когда не врал самому себе и когда ускользал от тревожного взгляда Джулии. Но берег, который вставал перед его глазами, всегда был пуст. Никто больше не рыбачил в море. И рыбаки не вытаскивали на песок лодки. И смуглые мальчишки не играли на пляже, оживляя пейзаж. Море и небо теперь принадлежали только его снам. Каждый день он думал, что должен написать этот пейзаж. И тонул в апатии.

В Венеции они с Джулией находились уже несколько месяцев, и прогулки по бесчисленным мостикам этого города снова превратились в рутину: они переходили по ним, направляясь на рыбный рынок, в соседнее кафе, в прежний любимый ресторанчик. Ничего удивительного — разве не жили они здесь когда-то, очень давно? Вначале облегчение от того, что вырвались, что добрались до Венеции, перевесило все остальное. Тоска пришла не сразу. А вначале Джулия радовалась возвращению в мир законов и порядка. Она ставила кипятить воду для спагетти, готовила sugo di pomodoro,[16] с наслаждением вдыхала аромат пряностей — и наслаждалась покоем обыденной жизни. Но вскоре она заметила, что они изменились, оба.

Сразу по возвращении, стремясь поскорее увидеть Нугани, они отправили ей несколько писем. Сообщили свой новый адрес, написали, что привезли ее картины и альбомы с эскизами и с нетерпением ждут встречи. Девушка не ответила, но поначалу они не особо встревожились. Рохан пробовал дозвониться до доктора Периса — узнать, не пришла ли от нее весточка в Коломбо. Увы, связи, как всегда, не было.

Распаковав вещи, они внимательно перечитали письма Нулани. Мятая бумага выглядела старой, словно то были письма из иной жизни. И рассказывала Нулани об иных временах и тревогах.

Джим подыскал мне комнату, посылаю вам адрес. Здесь живут еще пять человек, но я никогда их не вижу. Дом темный и очень холодный. Друг Джима обещал на следующей неделе устроить меня на работу. Денег, которые вы мне дали, пока хватает, но скоро надо будет зарабатывать. Друг Джима говорит, что неподалеку есть газетный киоск, где я могу работать продавщицей. Я все время очень уставшая, зато могу спать, и тогда мне не больно. Только во сне не больно.

Отсюда многое виделось по-другому, и многое лишь теперь бросилось им в глаза.