Шрифт:
Масленица! .. Мне припомнились слова Ковача, что Масленица для него - опасное время, и в груди у меня что-то сжалось.
Глава седьмая ЧЕРНЫЙ ВОРОН
Масленичная неделя началась с очень дурного предзнаменования. В понедельник в местных газетах появились сообщения, что в воскресенье вечером в наш город прилетел Варравин - чтобы, как он сам сказал газетчикам, справить настоящую русскую масленицу в настоящем старом русском городе, вдали от столичной суеты, успевшей надоесть всякому разумному человеку.
Мнe показалось, тон у этих газетных сообщений самый что ни на есть подхалимский и заискивающий. Будто каждая газета надеялась, что именно ее Варравин заметит и отвалит ей денег.
И по местному телевидению Варравина показали тоже в этаком благостном стиле. Как он катается на санях, запряженных тройкой лошадей, и как лопает блины на ярмарке с парком развлечений, и как на церковь жертвует, и все такое.
Отец только пофыркал, глядя в телевизор, и дядя Коля Мeзецкий, который был у нас в гостях, тоже.
– Старается, понимаешь, - сказал отец.
– Это хорошо, конечно, на наши денежки нам же и милостыни подавать, да еще красоваться, какой он нам отец родной ... Ладно, хрен с ним. Пошли в баньку, протопилась уже.
Дядя Коля в тот день принял предложение отца попариться в нашей бане и хорошо отметить начало Масленицы.
– А как же Ковач?
– вырвалось у меня.
– Что - Ковач?
– спросил дядя Коля, а отец пристально на меня посмотрел.
– Понятно же, что Варравин приехал в наш город, чтобы отомстить Ковачу, а все остальное - пыль в глаза!
– За Ковача не волнуйся, - спокойно сказал дядя Коля.
Я хотел им возразить, что сам Ковач говорил, будто Масленица может быть для него самым опасным временем, и что на Масленицу он уязвим, но решил лишний раз не возникать. В конце концов, они о Коваче знают намного больше, чем я. А если допустить, что сам дядя Коля его и вызвал, получив от Челобитьева всякие тайные сталеварские знания, то мне вообще не стоит соваться с моими предостережениями.
В баньке мы попарились неплохо, а потом бабушка с мамой подали первые масленичные блины - еще не такие, как будут с четверга по воскресенье, но все равно масляные, круглые, большие: и с селедкой, и со сметаной, и с растопленным маслом, и с вареньем. Я блинов поднавернул и немного успокоился, обрадовавшись, что получился славный и веселый вечер. Но заноза где-то в глубине души все равно продолжала сидеть. И я решил назавтра навестить Ковача и узнать, как у него дела.
Итак, во вторник я прямо из школы отправился в цех. Ковач был там. Он стоял и смотрел на огнедышащий металл, подавая иногда какие-то знаки другим сталеварам, и те кидались выполнять указания.
– Пришел поглядеть, как новая сталь идет?
– спросил отец, заметив меня.
Я кивнул.
– Смотри, смотри. Такой стали давно не бывало.
И он заспешил к мартену, где требовались и его руки. Ковач дал еще несколько указаний и отошел ко мне.
– Добрый день, Ковач, - сказал я.
– Добрый день.
– Я поговорить с тобой хотел ...
– Говори.
– Ты знаешь, что Варравин в городе?
– Знаю.
– И ты не боишься?
– Нет.
– А помнишь, ты мне говорил, что Масленица для тебя - опасное время, в которое твои враги могут тебя одолеть?
На его лице появилось нечто вроде очень слабой улыбки.
Будто он хотел сказать мне: «Спасибо за заботу. И за то, что помнишь». Но он просто сказал:
– Могли бы. Но уже не одолеют.
– Почему?
– с подозрением и беспокойством спросил я.
– Потому что я их столкнул между собой.
– Как?
– Ты не поймешь.
– А может, пойму. Ну, скажи, пожалуйста!
Мне приходилось перекрикивать шум в цехе, а слова Ковача, хотя говорил он негромко и связок не напрягал, доносились до меня абсолютно отчетливо.
Заметив, что у меня уже почти срывается голос, он взял меня за плечо и повел из цеха в сторону заводской столовой.
Столовая года четыре не работала, и все носили обеды и завтраки с собой. Термосы и свертки с бутербродами в начале каждой смены выстраивались в ряд в раздевалке. Однако теперь столовую собирались открыть заново, и в ней уже заканчивался ремонт. Уже завезли новые пластиковые столики, стойки самообслуживания с холодильными отделениями и новые электроплиты, огромные-преогромные - гордость начальства: их удалось по дешевке купить у пароходства. Дело в том, что пассажирский теплоход для речных круизов, на котором они стояли, переоборудовали под теплоход высшего класса, для самых «дорогих» пасса жиров, и прежние плиты заменили на суперсовременные. А старые были еще в отличном состоянии, вот они-то и достались комбинату за копейки, по старой дружбе между предприятиями. Да и наш комбинат, надо сказать, не раз выручал пароходство!
Мы с Ковачем остановились в застекленном переходе, ведущем в столовую. Там было намного тише, и я повторил свой вопрос:
– Как ты их столкнул?
– Пожар помнишь?
– спросил Ковач.
– Смеешься? Как я мог его забыть?
– Я специально тот дом выбрал ...
Мое бледное отражение в оконном стекле с наморщенным лбом было безумно смешным.
– Погоди, давай по порядку, - сказал я, соображая.
– Когда дядя Коля Мезецкий стал объяснять тебе, что какое-то жилье тебе необходимо, чтобы ты не слишком выделялся, ты сам ему сказал, что хочешь поселиться именно в том выселенном доме, и нигде больше?