Шрифт:
Машка задумчиво кивнула:
– Теперь я догадываюсь, о чем отец так долго говорил с Ковачем, когда тот меня привез.
– Вот погоди, - сказал я.
– Когда у меня лицо заживет и не будет сплошным синяком, мы вместе пойдем к Ковачу, и ты сможешь задать ему какие угодно вопросы.
– Куда же мы к нему пойдем, если его дом сгорел, и он теперь из мартеновского цеха не вылезает?
– спросила Машка.
– Я вытащу его на прогулку, - заверил я.
– Знаешь, - сказала Машка, - по-моему, тебе надо все это записать.
– Как я могу?
– ответил я.
– Это же тайна!
– Согласна, тайна, - сказала она.
– Но это - из тех тайн, которые люди обязательно должны знать.
– Ты думаешь?.
– Уверена.
– Ну не знаю. Надо поразмыслить.
– Не надо размышлять. Бери тетрадку, ручку и пиши, пока ты лежишь в постели и тебе нечего делать!
– Но я не могу выдавать ...
– А ты замени имена. И еще как-нибудь следы запутай, чтобы прицепиться было не к чему. Так все писатели делают.
– Но я же не писатель ...
– Тебе и не нужно быть писателем. Тебе нужно правдиво и толково рассказать эту историю, чтобы главное дошло до людей. Может, у каждой профессии есть свой Ковач. Вот пусть люди и учатся вызывать своих защитников. А главное подчеркни, что вызвать такого защитника может только настоящий мастер своего дела.
– Ты прямо за меня все по полочкам разложила, как школьная учительница, когда дает план сочинения, - сказал я.
– Я не даю тебе никаких планов. Я пытаюсь подсказать тебе, как начать, чтобы было легче рассказывать. А ты просто пиши, ни на что не оглядываясь.
В общем, она меня уговорила. Я взял тетрадку и ручку и стал писать. Первые страниц сорок я написал в постели, а потом потихоньку дописывал изо дня в день. Иногда, в удачные дни, получалось написать страниц десять, а иногда, когда я был занят или что-то не клеилось, я добавлял всего по пол странички.
И теперь я подхожу к тому, что было дальше.
Где-то дней через десять я и правда вытащил Ковача на прогулку со мной и с Машкой. Мы пошли вдоль реки, мимо небольшого городского парка. Лохмач и Ричард то резвились на берегу, то скатывались на лед и носились по нему, а мы с Машкой шли над берегом, по бокам от Ковача. Только что про шел снегопад, и пушистый, еще не слежавшийся снег искрился на солнце, а в воздухе уже пахло весной - появился свежий такой запах, немного похожий на аромат то ли ананасного компота, то ли хвойного отвара. И небо было голубым совсем по-весеннему, а не по-зимнему.
– Ковач, - сказал я, - а почему ты - венгр? Ведь, по идее, у тебя не должно быть национальности, раз ты помогаешь металлургам всего мира ... и отвечаешь за сталь во всем мире. Или не во всем?
– Ну ...
– Он призадумался.
– У меня есть любимые страны.
– И одна из них - Россия?
– Да. А вот почему я венгр ... А разве я венгр?
– Ну ты же родом из Венгрии. И венгерские народные песни знаешь.
– Я всякие народные песни знаю.
– И все-таки? ..
– Так повелось, - сказал он.
– Опять ты за свое!
– не выдержал я.
Ковач поглядел на меня с недоумением.
– Петька хочет сказать, - вмешалась Машка, - что твои короткие ответы очень часто ничего не объясняют.
– На самом деле они объясняют все, - сказал Ковач, - если вы над ними будете думать.
Машка кивнула, как будто поняла, а я почувствовал себя окончательно запутавшимся. Чтобы переменить тему, я спросил, припомнив наш разговор с Яковом Никодимовичем:
– Ковач, а что произошло в 1909 году?
– Зачем тебе это нужно знать?
– поинтересовался он. По-моему, он немного удивился.
– Если я это узнаю, я получу годовую пятерку по истории.
Он повернул голову направо, налево, поглядел на реку, на парк, на город, потом заговорил:
– Тогда была тяжелая история. Неприятная: забастовка. Пришлось позвать войска.
– Пришлось?
– удивился я.
– Ты говоришь так, как будто сам их позвал. Но ведь ты же их разогнал!
– Я их не разгонял, - сказал Ковач.
– Это они потом сочинили.
– Так что же было?
– спросила Машка.
– Были убийства. Я не смог их предотвратить. Одни рабочие убивали других.
– Забастовщики - штрейкбрехеров?
– спросил я.
– И так, и так, - сказал Ковач. И опять замолчал.
– Они убивали друг друга?
– догадалась Машка.
– Да.
– Одни хотели получить работу, а другие боялись ее потерять?
– спросил я.
– Да. Что-то с людьми произошло. По всему миру. Я видел такое же и в Германии, и в Америке.
– Но что произошло?