Меня ввели в слабо освещенную гостиную. Прошло секунд десять, пока глаза привыкли к темноте. Комната была довольно большая, обставленная в строгом стиле, какой был в моде у деловых людей до войны. Несколько кресел, низкий столик, небольшой шкаф. Единственным источником света служила стоявшая в дальнем углу настольная лампа. Рядом с ней, скрючившись в странной позе, сидела Каролина Лемонсид и прижимала к уху телефонную трубку. До меня доносились ее слова.

«Хватит, это я уже слышала», — говорила она, и ее голосок звучал сдавленно. Ей что-то ответили, и она повторила еще более сдавленным голосом: «Перестань, прошу тебя. Ничего такого никогда не было».

Последовало долгое молчание, видимо, все это время говорил собеседник Каролины. Я слышал только, как она шмыгает носом. Потом тихо повторила:

— Перестань.

Несколько мгновений она как будто ждала чего-то, потом положила телефон на пол и грустно посмотрела на него, словно на мертвого котенка. Казалось, только теперь она заметила мое присутствие.

— Вы пришли за автографом для сестренки? Так ведь? — Каролина говорила, как будто была слегка навеселе. Она продолжила:

— Сестренка — это чудесно. А вот у меня никого нет. Вы себе не представляете, каково это, когда у тебя никого нет. Это все равно, что не жить. Раньше у меня были близкие, но на родителей и друзей никогда нельзя положиться. Если им не напоминать без конца, что они для тебя значат, они уходят, и все.

При этих словах она взмахнула рукой, как будто бросила что-то через плечо. Потом Каролина взяла лежавшую на столе фотографию и встала.

— Как зовут вашу сестру?

— Луиза, — сказал я первое, что пришло в голову.

Она нацарапала что-то поверх фотографии, пересекла гостиную и протянула мне снимок. Я услышал, как под окном остановилась машина. Моктар уже ждал меня.

— Вы один пришли меня проведать. Остальные мне аплодируют, говорят, что обожают меня, покупают мои диски, но на самом деле хотят только одного — чтобы я им отсосала. Была бы любовь, я бы и сама была не против отсосать. Это же так естественно, отсасывать тому, кто тебя любит. Но на самом-то деле они меня не любят. Понимаете, о чем я?

Я ответил, что да, хотя совсем ничего не понял.

— Конечно, понимаете. У вас ведь есть сестра. Вы знаете, что такое любовь. Хотите, я вам отсосу?

Я пробормотал:

— Гм… Нет, спасибо, это очень любезно с вашей…

— А вы славный. Я была бы рада как-нибудь еще с вами повидаться.

Когда я вернулся, Моктар все еще дожидался под окном. При виде меня он помрачнел. В руке у меня была подписанная фотография Каролины Лемонсид, а на лице играла глупая улыбка, которую я никак не мог сдержать. В какой-то момент мне показалось, что сейчас словенец съездит мне кулаком по физиономии, но он только спросил:

— Ну и что случилось?

Я рассказал все, как было: про телохранителей, про Каролинин телефонный разговор, про фотографию… — Я так понимаю, ты просто не хочешь ничего делать, — сказал он, поглядывая на машину. Этот старенький «Фиат-пунто» дорого ему обошелся. Моктар продолжил:

— Слушай, когда в таких делах кто-то нарочно тянет резину, это еще хуже, чем засор из волос в ванне. Получается застой, ни туда, ни сюда, дело буксует на месте, только грязь копится.

Я слушал его вполуха, вспоминая грустное лицо певицы.

— Ты понял, что я сказал?

— Да.

— Так ты точно не передумал?

— Нет, — ответил я.

Первый концерт должен был состояться в сотне километров от «Холидей Инн», в местечке, которое до войны было рабочим поселком при стекольном заводе, а теперь превратилось в аванпост регулярной армии. «Осенний дождь» получил приказ сопровождать группу технической поддержки и грузовики с оборудованием, а Каролина, Наксос, бывший летчик, ныне телеведущий, господа Стор из «Келлогс», Боун из «Дженерал Фуд», Тюнинг из «Петрофины» и Спиннинг из «Процессоров Спиннинг», оператор и звукооператор отправились туда же на вертолете телекомпании. Признаться, стоило мне представить, что Наксос сидит в нескольких сантиметрах от Каролины, может быть, касаясь бедром ее бедра, встречаясь с ней взглядом под заговорщические улыбочки телеведущего и четырех рекламодателей с идиотскими физиономиями, дюжина острых булавок впивалась мне в сердце.

Нас погрузили в те же грузовики, на которых мы выезжали на свою первую операцию. Мы уселись на свои прежние места: Моктар, который все еще дулся на меня после неудачной попытки убийства, Дирк, который теперь повсюду таскался за нами, как собачонка, и я. Встреча с Каролиной все не шла у меня из головы.

Уже три дня снег в тех краях валил, не переставая, так что вся округа стала напоминать Южный полюс. Опять похолодало, армейская метеослужба объявила пять градусов ниже нуля, но мы все считали, что это вранье для поднятия боевого духа, а на самом деле мороз стоит градусов пятнадцать. Сколько мы ни напяливали на себя одежды, согреться не удавалось. Весь «Осенний дождь» дрожал от холода, а потому, как и следовало ожидать, весь «Осенний дождь» накачивался амфетаминами и объедался молочным шоколадом, надеясь хоть как-то продержаться.

Пять часов мы тащились по заснеженной дороге и наконец добрались до мрачного городишки, где должен был состояться концерт. Никогда в жизни не видел более унылого места. Жителей всех до одного выселили из города и, похоже, переправили в устроенный неподалеку лагерь для беженцев. Остались только улицы, на которых стояли пустые дома с заколоченными ставнями, давно разграбленные магазины да пара административных зданий, раскуроченных пьяными солдатами. Склады бывшего стекольного завода теперь служили казармами. Там среди ваз, стаканов, пресс-папье и разных безделушек ютились две тысячи солдат регулярной армии, набранных в округе, и стояла невыносимая вонь от старого нестиранного белья.