В отроках Ковригин был неплохим рисовальщиком и даже собирался поступать в Полиграфический институт. Увлечение давно прошло, но нет-нет, особенно в лирических письмах, ручка его, сдвигая буквы или вовсе отгоняя их, выводила некие изображения, иногда вполне внятные. И теперь, коли мысли его рвались или, напротив, завязывались в бестолковые узелки, Ковригин позволял себе отвлечься или успокоиться, и тогда на бумаге возникали необязательные рисунки. Чаще это были лица женщин, вызванных фантазией и Ковригину неведомых. Но однажды из чернильных (ластовых) линий сотворилось лицо синежтурской барышни, отвозившей на мотоцикле Ковригина и китаянку на служебный аэродром. «Здрасте!» — встревожился Ковригин. И дальше, несмотря на усилия воли Ковригина, его текст стали украшать лица сестрицы Антонины, Натали Свиридовой, Хмелёвой и даже актрисы Ярославцевой. Вот только черты лица дебютантки Древесновой ни сам Ковригин, ни его ручка никак не могли вспомнить. Впрочем, и дамы, чьи лица проступали на бумаге посреди технологически-рекламного текста, были сейчас в сознании Ковригина существами скорее плоскостными, чёрно-белыми и будто бы не имеющими живую жаркую плоть.

«Ну и замечательно! — обрадовался Ковригин. — Ну, и прекрасно! Ну, и погоним их подальше с их плоскостями!»

И более женские лица, руки, плечи, голые животы с пирсингами при пупках в рукописи не появлялись. Но рука Ковригина вырисовывать нечто в смысловых паузах не прекратила. Сначала в тексте над крышей троллейбуса взлетел козлоногий мужик со свирелью у рта.

Летящие тела увлекли Ковригина. Он вспомнил витебских персонажей Шагала. Потом его текст стали посещать летательные аппараты. Все — из фантазий Ковригина, сказочно-диковинные — из воображения школьника. Вполне возможно, подсказанные ему картинками в «Науке и жизни» или «Технике молодёжи», нынче автором преобразованные. Иные из них создавались методом трансформера с переменой или добавлением тех или иных составных воздушного корабля. Один из дирижаблей с гибким телом (оболочку ещё следовало придумать) оказался похожим на китайского дракона. Наконец, движениями пальцев Ковригина и пастовой ручки был построен корабль, в пять стадионов длиной, с мордой лягушки и с лапами лягушки же, но одними лишь задними.

Рисунок не вызвал ни удивления Ковригина, ни возмущения его. «А что? — подумал Ковригин. — Сигары нынче не в моде. А в будто бы не соответствующих нормам аэродинамики формах могут быть найдены целесообразные функции».

Так продолжалось четверо суток. Мобильный его, к счастью, не верещал.

На пятый день Ковригин позволил себе выспаться. И спал бы долго, если бы не был разбужен звонком Дувакина.

— Ковригин, — произнёс Дувакин то ли с угрозой, то ли с мольбой о спасении, — ты подумал о дирижаблях?

— Думаю, — проворчал Ковригин.

— Поспеши, — сказал Дувакин. — Даю неделю. Неделю. Не больше. Подожди, не выключай телефон. Уже не о дирижаблях. Тебя разыскивают.

— Кто? — спросил Ковригин.

— Люди из Синежтура.

— Какие ещё люди? — встревожился Ковригин.

— Разные. Из театра. Директор и режиссёр. Ещё кто-то. Даже китайцы. Или японцы. Я не понял. Эти являлись в редакцию. Вежливые.

— Почему звонят и являются именно к тебе? — спросил Ковригин.

— Ты вроде бы сотрудник журнала… Просят дать номер твоего мобильного…

— Посылай их подальше, — посоветовал Ковригин.

— Толку-то что? Один из заинтересованных во встрече с тобой имеет службу безопасности с разведкой, он и без чьей-либо помощи отыщет тебя.

— Кто таков? — спросил Ковригин.

— Синежтурский заводчик, меценат и воротила. По материнской линии в частности, и из рода Репниных. Просвещенный феодал, наши институты, Кембридж, Сорбонна, купил замок на берегу Реки.

— Он тебя напугал? — спросил Ковригин.

— Мне-то с какого бока его пугаться? А вот тебе следует поосторожничать… Но, может, я и не прав… Впрочем, мне сейчас не до твоих синежтурских приключений. Допекли дирижабельные заказчики! Слёзно прошу, поспеши…

— А не чёрный ли человек приходил к тебе с заказом? — поинтересовался Ковригин.

— Какой ещё чёрный человек? — удивился Дувакин. — Ах, этот… Прости, Саша, но ты не Моцарт…

— Да, я не Моцарт, — согласился Ковригин. — Но я должен знать, кого ты намерен ублажать и чем пахнут их деньги.

— Их действиями мне дадено понять, — сказал Дувакин, — что они люди серьёзные, но и капризные, и твоё перо входит в число их капризов. Мне произнесено: за исполнение каприза деньги выложат, какие меня удивят, за отказ — лысину побреют вместе с головой.

— Бедолага ты, Дувакин, — вздохнул Ковригин. — Неделю, говоришь? Ладно, через неделю и звони. Но не боишься, что я своим текстом, если такой возникнет, тебя в ещё более жёсткую передрягу втяну? Чужие капризы капризами, но у меня и свой каприз есть. Это я говорю и для тех, кто нас теперь слушает.

— Не боюсь! — произнёс Дувакин, явно волнуясь. — А если и боюсь, то за отечественную культуру и за наш с тобой журнал.

Интересоваться судьбой своих писанин в журнале Ковригин не стал. Во первых, мог вынудить издателя темнить или даже врать. А во вторых, что хуже, дал бы повод для торгов — вот исполнишь заказ… Петя был друг, но и коммерческий человек…

— Ну ладно! — сказал Ковригин. — Поговорили и хватит. Пойду сейчас варенье варить. Из золотой китайки. Знаешь, такие ломтики с золотом на просвет получаются. Ну, и, может, придут какие-то идеи по поводу дирижаблей… А синежтурским про меня ничего не открывай… Привет!

Ковригин находился сейчас в беспечном, искристом, праздничном состоянии пузырьков шампанского. Что ему страхи хозяина журнала! Если уж и было отчего тревожиться, так это из-за сыска, какой вполне мог затеять владелец (или арендатор) Журина. Естественно, и Ковригина интересовала судьба якобы пропавшей актрисы Хмелёвой, хотя эта женщина и знала, ради чего живёт, а его, Ковригина, и одарила мимоходом досадами. Впрочем, некоторые из этих досад вышли сладкими и нет-нет напоминали о себе. Вот чего не ожидал Ковригин, так это скверностей от заказчиков восхваления дирижабля. Они-то стали для него будто бы свои.