Иногда, правда, отталкивая страсти и поиски Лобастова, врывались к нему мысли посторонние, лишние, а потому и вредные. «Натали-то Свиридова вряд ли потянет на Софью, эту любимицу стрельцов, бабищу кровь с молоком. И Хмелёва для Софьи, пожалуй, слишком утончённая… Вот Ярославцева, возможно, подошла бы…»

«При чём тут Софья! При чём тут Натали! — негодовал Ковригин. — И всякие Хмелёвы с Ярославцевыми! Вообще все бабы, вместе взятые. Думать я могу лишь о тех женщинах, чьи судьбы связаны с историей воздушных кораблей…»

Стало быть, и о Полине Львовне Быстряковой?

А Дувакин уже неделю, как деликатным образом подталкивал Ковригина к знакомству с Быстряковой и душевному разговору с ней.

— Нет, Петя! — возмущался Ковригин. — Уволь! Единственно, с Антониной надо поговорить… А все остальные…

— Как знаешь, — говорил Дувакин. — Твоё дело… Но польза от этого разговора вышла бы…

— Тебе польза! — сказал Ковригин. — И журналу. Но что бы ни выгорело, денег я не возьму. Эту вещицу я напишу для себя, не на продажу.

«Возьмёшь! Возьмёшь как миленький! — Ковригин будто бы услышал невысказанное Дувакиным. — Не на продажу, видите ли…»

— Кстати, — сказал Дувакин, — ты хоть какие-либо деньги за свой синежтурский спектакль получил?

— Нет, — сказал Ковригин. — Не было времени. Сам же подлез ко мне с дирижаблями.

— Напрасно. Поспеши выбить, — наставительно произнёс Дувакин. — А то ведь сошлются на кризис и зажмут. Удаление твоё из Москвы по-своему рассудил Блинов. Замечен в хождениях по судам, совершил походы в литературный музей и архив. Неугомонен. Узнал от кого-то, что наш журнал намерен публиковать твою пьесу, прислал мне письмо, обещает устроить скандал и взорвать бомбу.

— Прохиндей! — воскликнул Ковригин.

— Прохиндей-то прохиндей, но будет ходить оболганным и обкраденным страдальцем. Грозит снятием завесы с некой мелодраматической тайны.

— А Свиридова? — взволновался Ковригин.

— А что Свиридова? Она документ, что ли? — сказал Дувакин. — К тому же сейчас она в Москве, а потом улетит на полгода сниматься в Париже…

Ковригин отругал себя. Вот уж кого не следовало упоминать сейчас, так это Свиридову. Взрослый мужик, жизнью учёный, а всё же, пусть и подпольно, уповает на поддержку особенной в его судьбе женщины. Да хоть бы и не особенной. В любом случае Свиридова должна была оставаться вдалеке от его забот. А слова Пети Дувакина с призывом к упреждающим действиям были справедливыми…

— Нет, — мрачно сказал Ковригин. — Пока не закончу текст о дирижаблях, с места не тронусь.

— Легкомысленный человек ты, Ковригин, — сказал Дувакин. — А между тем в Москве снова появился человек по фамилии Острецов.

— Ну, появился и появился, — сказал Ковригин. И вздохнул. — Вот вышло бы примирение с Антониной. Это важно…

— Можешь не волноваться, — сказал Дувакин печально. — Антонина Андреевна занята сейчас новыми лирическими отношениями.

— С кем? — воскликнул Ковригин. — Неужели с этой? С…

— Успокойся, — сказал Дувакин. — Всего лишь с Прохоровым Алексеем, своим бывшим мужем…

— Ну, слава Богу! — сказал Ковригин. И вскочил. Идея, совершенно не связанная с семейным устройством сестры, заставила его подняться на чердак. На днях он наткнулся там на скрученные в тубусы бумаги. В одном из них он обнаружил рисунки молодого тогда Алёши Прохорова и чертежи к его проекту то ли спортивного зала, то ли культурного центра. Рядом лежала связка (с шёлковой лентой) писем влюбленного воздыхателя к прекрасной синхронной переводчице. Воздыхания Прохорова были Ковригину не нужны, да и читать бы он их не стал, а вот рисунки и чертежи, в особенности сфер, так и не украсившего отечество здания показались Ковригину в его затее уместными.

Молодец Алексей Юрьевич Прохоров. Угодил! Будет на что взглянуть создателям воздушно-безвоздушного корабля! А его лирические возвращения к жене Антонине и детишкам в истории человечества — дело молекулярное, с блюдами из амёб на четыре персоны.

Так и жил Ковригин ещё неделю. Почти не спал. Кувыркался в небесах, то сам по себе, то в летательных аппаратах, срывался в чуть ли не погибельное пике, но с чудесными кружениями снова взмывал в небеса. А то и никуда не летал, а сидел в ельнике на пне и играл на двойной свирели, и его, голого до пупка, до мохнатых бедер и ног с козьими копытами, не трогали комары и прочая гнусь, зато с ёлок и сосен спрыгивали белки, расчесывали шерсть на ногах, а те, что посметливее, приносили слова, и собственные, и услышанные от грибников.

Никто его не трогал, не теребил, не приставал к нему с требованиями или пожеланиями. Телевизионные болтуны удалились в беззвучие. Телефон не дребезжал. Никого на Земле вообще не было. То есть кто-то был. Кардиганов-Амазонкин появился наконец, проходил иногда мимо забора с шахматной доской в руке, но был робок, печален и молчалив. Где-то жили Антонина с детьми, но за них Ковригин был спокоен. Однажды мелькнула в сознании (и в чувствах) Ковригина Натали Свиридова, но опять — бестелесная, и всего лишь частью мысли о том, что никакие пьесы ни о каких Софьях писать он не будет. Единственно с кем Ковригин имел общение, себе в удовольствие, — это с персонажами забавы, и в особенности с её рассказчиком Прокопом Лобастовым, шалопаем, отчасти интриганом, но при этом человеком романтических устремлений (или заблуждений), фантазёром и глазастым наблюдателем. Нынче история Лобастова становилась почти авантюрно-детективной, с любовями и элементами космической мистики.