— Куда? — растерялся Ковригин.

— В южный Китай.

— Зачем?

— Устанавливать побратимские отношения между городами Средний Синежтур и Гуандон, бывший Кантон.

Свиридовой бы тут же оставить квартиру в Богословском переулке, а она всё ещё смотрела на Ковригина. Тот, удивлённо-нелепый, так и стоял, вцепившись в косяк дверной рамы, соображал что-то, выражая движение мыслей (если были такие) шевелением губ.

— Не могла бы ты, Наташа… Не могли бы вы, Наталья Борисовна, узнать, водятся ли в Гуандоне тритонолягуши, то есть мелкие драконы о шести лапах?

— Ага, — сказала Свиридова. — Первым делом побегу искать тритонолягушей. И привезу их в чемодане!

Вечером явилась Антонина.

Явилась в сапогах, короткой дубленке и меховой шапке.

Явилась сердитая.

— Что это ты? — Ковригин указал на меховую Luarfky.

— Зима! — резко сказала Антонина. — Ты кроме себя ничего видишь! Посмотри в окно!

Ковригин посмотрел. Удивился. Сказал:

— Снег!

— Снег!

— Я писал за столом, — начал оправдываться Ковригин. — К окну не подходил. Увлёкся.

— Что ты с Наташей Свиридовой натворил! — пошла в наступление Антонина.

— А что? Чего я натворил?

— Днём она была у меня. Рассказывала. Ревела. Свинья ты, Сашенька.

— То, что я свинья, известно всем, — заявил Ковригин. — Что тут для тебя нового?

— Она любит тебя, — сказала Антонина. — А ты любишь её. Но ведешь себя как закомплексованный шестиклассник.

— Мало ли кого я люблю… — задумчиво произнёс Ковригин.

— У тебя с головкой-то как? — сказала Антонина и приложила ко лбу Ковригина ладонь, своим прикосновением с детства она способна была понять, болен братишка или нет, и всегда ласка её руки волновала Ковригина, вот и теперь он стоял встревоженно-взволнованный, и давнее сожаление о причудах природы (возможно, несправедливых к ним с Антониной) печалило его. — Лоб нормальный. Или, может, ты всё ещё — очарованный свирелью дервиш и пребываешь в степи?

— Кажется, я потихоньку выбираюсь из степи и бреду в Москву, — неуверенно сказал Ковригин. — Во всяком случае, в юридическом смысле меня можно признать вменяемым.

— Зачем тогда произносить со значением: "Мало ли кого я люблю…". В этих словах поиски оправдания. Нашу с тобой аномальную тягу друг к другу мы пережили и сделали выбор. И жизнь пошла так, как пошла. А я ещё в твои студенческие годы поняла, что ты любишь девушку из Щепки, обречён на любовь к ней. И обрадовалась и за тебя, и за себя.

— Тут упрощение… — грустно сказал Ковригин.

— Ну, упрощение, — согласилась Антонина. — Но кончим о нас с тобой. Сейчас тебе нужна Наташа, а ты — ей… Погоди, ты, вменяемый, ты хоть что-нибудь жевал сегодня?

— Свиридова, — сказал Ковригин, — забила мне холодильник. Но аппетита нет. Съел горячую кружку сырного супа. И всё. Хватит. Ну, ещё пиво… Мне надо писать. Не до еды…

— Я бы на месте Свиридовой, — сказала Антонина, — мальчонку, малыша почти что, обиженного и непонятого, оставила бы голодать, но она добрая женщина…

— Наговариваешь на себя…

— Но не на тебя, — сказала Антонина. — Разве можно жить так! Это какой-то банальный, святочный рассказ. Небось, пятнадцать лет назад ты проигрывал в фантазиях именно такой поворот судьбы, и он казался тебе сладостным. Да что значит "небось", так всё и было, я знаю это. Добился, наконец, какого-никакого успеха и вот теперь мучаешь женщину, любящую тебя и пятнадцать лет назад, возможно, любившую тебя, но не осознававшую этого. Осади себя, парнишка. Будь мужиком. Твоё холостяцкое шалопайство и вызвано страхами в любви.

— Это мне говоришь ты? — воскликнул Ковригин.

— Ладно, с тобой у нас решено. И давно, — сказала Антонина. — Эта тема бессмысленная. Наташа заменит тебе и сестру, и матушку.

— И бабушку, — кивнул Ковригин.

— И бабушку, — сказала Антонина. — И не ерничай. Поверь мне, ты нуждаешься в опеке любящей женщины. А Наташа в тебе — как в опоре. Сам знаешь, какие у них в профессии лабиринты и ловушки. А Наташа нисколько не ущемит твою самодержавность.

— Тонь, — печально произнёс Ковригин. Не произнёс. Молвил: — Тонь, именно эта святочная банальность поворота судьбы и останавливает меня. И я несу всякие глупые слова, глупости совершаю. Ищу отговорки, увиливаю от решительного шага. Стало быть, как сказано в великой книге, "не совершен в любви"? А Наталья, не задумываясь, сделала решительные шаги.

— Какие? — спросила Антонина.

— Неважно, — сказал Ковригин. — Узнай у неё. А я жалок, Тоня, жалок!

— Но, может быть, у тебя интерес к иной женщине? — сказала Антонина. — Ты привык жить вразброс.

— К кому же это у меня интерес? — чуть ли не рассердился Ковригин.

— Не знаю, — сказала Антонина. — Может, к той добытой тобой китаянке. Может, к управительнице вывоза, неизвестно на чём, Полине Львовне. Пусть и на мгновение, но я увидела ваши вчерашние перегляды, в них были чувства и значения…