Шрифт:
На пути в Берлин Блоку не спится, он «увлечен полетом поезда». С детским восхищением пишет он матери о том, что из Берлина в Париж домчится за шестнадцать часов, а в Бельгии скорость передвижения достигает ста километров в час. «Люблю Германию», «Париж мне нравится необыкновенно» — таков тон его первых реляций. Приехав в Брест, решает не ночевать там в гостинице, а мчаться на автомобиле прямо в Аберврак. Тридцать шесть километров преодолевает за час — и поспевает вовремя: «Люба еще только засыпала».
«Большая Медведица на том же месте. На юго-востоке – звезда, похожая на маяк. Совершенно необыкновенен голос океана» — такой лирической припиской завершается письмо матери от 11 июля. Читая это, всякий может мысленно поравняться с поэтом: ведь любой из нас, оказавшись в экзотических далях, непременно заметит, что Большая Медведица «на том же месте» общего для всех неба.
Три недели проводят Блоки в Абервраке. Дюны, теплое море, мягкий песок — все это до поры нравится. Постепенно, однако, Блока начинают раздражать скука и грязь, которую он описывает матери в гиперболических тонах. К тому же к концу пребывания в «гиперборейской деревушке» у него начинает побаливать горло, а в городке Кэмпер, куда они с Любовью Дмитриевной приезжают 7 августа, ему и вовсе приходится сесть дома и читать в большом количестве газеты. Европа живет своей жизнью, иногда интересуется Америкой и Африкой, реже Азией. А меньше всего здесь думают, говорят и пишут о России, примечает он.
В душном Париже все ему вдруг становится постыло. Лувр, из которого только что украли Джоконду, — «заплеванные королевские сараи», сад Тюильри — «иссохшая пустыня». Почему столь резкая перемена настроения? Таков ритм души поэта: вслед за радостью и упоением — непременно грусть и боль. Этого не объяснить ни погодой, ни политикой.
Любовь Дмитриевна остается в Париже еще на неделю, потом возвращается в Россию одна. Блок тем временем отправляется в Антверпен («он удивителен: огромная, как Нева, Шельда…»), потом в Брюгге. Из Бельгии — «на родину — в Амстердам — и, может быть, еще по Голландии» (да, так он и пишет матери, играя в легенду о своем голландском происхождении по отцовской линии). Подумывает заехать в Копенгаген, заглянуть в гамлетовский замок Эльсинор, но в конце концов из Амстердама едет в Берлин. Там смотрит «Гамлета» в постановке Макса Рейнгардта («немецкого Станиславского»), с Сандро Моисси («немецким Качаловым») в главной роли. Смотрит внимательно, профессионально, вникая в подробности сценической техники.
Но — эмоциональные ресурсы, как и два года назад в Италии, иссякли: «Надоели мне серый Берлин, отели, французско-немецкий язык и вся эта жизнь».
Седьмого сентября он возвращается в Петербург. Здесь же теперь будут жить Александра Андреевна с Францем Феликсовичем — его переводят сюда, а не в Полтаву, как намечалось ранее. Блоки по-прежнему живут на Малой Монетной, отказавшись пока от намерения сменить квартиру.
Дневник, который Блок снова ведет с 17 октября 1911 года, открывается подведением предварительных итогов: «Мне скоро 31 год. Я много пережил лично и был участником нескольких, быстро сменивших друг друга эпох русской жизни. Многое никуда не вписано, и много драгоценного безвозвратно потеряно».
День этот по-своему исторический: ровно десять лет назад они с Любой встретились на Невском проспекте и вместе пошли в Казанский собор. Об этом, впрочем, Блок вспоминает только поздно вечером. А до того он систематизирует свои отношения с людьми. Они богаты и разнообразны. По-прежнему близки ему Владимир Пяст («западник»), Евгений Иванов («Женя, как и летом, непонятен мне, но дорог и любим»). Блок уютно чувствует себя в доме Ивановых, общается со всей его родней. А сестра Жени, Мария Павловна (которой, напомним, посвящено стихотворение «На железной дороге»), тесно сошлась с Александрой Андреевной.
Снова оживляются отношения с Сергеем Городецким, который в 1910 году недружелюбно воспринял статью Блока о символизме, но зато в сентябре 1911 года откликнулся на первый тем мусагетовского трехтомника тронувшей автора статьей «Юность Блока». «Люба приносит ее, когда я лежу в кровати утром в смертельном ужасе и больной от “пьянства” накануне», – записано в дневнике. Там же короткая фраза: «Его жена поет». Это об Анне Алексеевне Городецкой, весьма колоритной женщине, чей облик дважды запечатлел Репин. Два года назад, обиженная рецензией Блока на книгу мужа «Русь», она написала ему оскорбительное письмо, через год извинилась, назвав то письмо «поганым», а потом — новый этап отношений. Еще до заграничной поездки, 21 февраля, Блок писал матери: «Вчера я без конца проводил время с Городецкой. Городецкая — прирожденная “гетера”, беснуется не переставая. Мы шатались втроем по городу, были и в цирке, и в разных местах. Городецкий — очень милый, тихий и печальный, я думаю что она его замучит. Впрочем, я пока советую им не расходиться. Ведь почти все “наши” женщины таковы, может быть, еще переменятся и станут серьезнее — хоть некоторые». Тут чувствуется некий литературный наигрыш, печоринская поза. Совсем иначе выглядит таинственная запись в дневнике от 4 ноября, где четырежды просто повторено: «Анна Городецкая».
Упомянута Анна Алексеевна и 20 октября. В этот день к Блокам заходит Пяст, и они втроем идут к Городецким на Фонтанку, 143. Эта дата позже войдет в историю как первое заседание Цеха поэтов, а приглашались участники в записках за подписью Гумилёва «в новый литературный кружок для чтенья и обсужденья стихов». Блока Городецкий позвал с иной формулировкой: «Будут молодые поэты, а ты — в классиках». Среди гостей Алексей Толстой, Анна Ахматова (это имя впервые появляется в блоковских записях) [28] , Николай Гумилёв (его стихи о сердце, ставшем «фарфоровым колокольчиком». Блоку нравятся, хотя в дневнике колокольчик ошибочно заменен на «китайскую куклу»), Кузьмины-Караваевы — Елизавета Юрьевна (в девичестве — Лиза Пиленко) и Дмитрий Владимирович, юрист и историк, частый собеседник Блока в последнее время.
28
Первая ли это встреча Блока и Ахматовой? В 1925 году П. Н. Лукницкий записал следующее ее свидетельство: «Познакомилась с Ал. Блоком! Цехе поэтов. Раньше не хотела с ним знакомиться, а тут он сам подошел к Николаю Степановичу и просил представить его Анне Андреевне».
Согласно воспоминаниям Е. Ю. Кузьминой-Караваевой, Ахматова и Блок встречались еще и на «Башне» у Вячеслава Иванова, который хотел устроить «суд» над стихами Ахматовой и упорно добивался мнения Блока. Мемуаристка передала его следующим образом: «Блок покраснел – он удивительно умел краснеть от смущения, — серьезно посмотрел вокруг и сказал: “Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом”». Ахматова в беседе с Д. Е. Максимовым отрицала достоверность этого рассказа, резонно ссылаясь на то, что Блок был «хорошо воспитан». Д. Е. Максимов и З. Г. Минц допускали возможность того, что эти слова могли быть произнесены Блоком в доме А. В. Тырковой в отсутствие Ахматовой. Повод для такого предположения дала сама же Ахматова, которая однажды услышала от Блока: «Вы, наверное, звоните, потому что Ариадна Васильевна Тыркова передала вам, что я сказал о вас». Тыркова же в ответ на расспросы Ахматовой ответила: «Аничка, я никогда не говорю одним моим гостям, что о них сказали другие». Так или иначе, к рассказу Кузьминой-Караваевой стоит отнестись с осторожностью и цитировать пошловатую сентенцию с двумя «как бы» в качестве достоверной реплики Блока — рискованно.
Это первое и последнее посещение Блоком Цеха поэтов. Акмеизм, который сформируется под эгидой Цеха, окажется ему чужд и даже враждебен. Но тот вечер ему понравился: «Было весело и просто. С молодыми добреешь».
Этой осенью вообще в дневнике часто начинают мелькать слова «молодежь», «молодое поколение»:
«Если бы я умер теперь, за моим гробом шло бы много народу и была бы куча молодежи».
«Все-таки — хорошая, хорошая молодежь. Им трудно, тяжело чрезвычайно. Если выживут, выйдут в люди».