Может быть, и отношения с Городецкой и Скворцовой (и в феврале, и осенью они развиваются параллельно) вызваны были не только эротическими импульсами (тут с этими дамами успешно конкурировала «акробатка» из Варьете, запись о ней от 10 ноября 1911 года уже цитировалась в начале книги), но и тем стремлением к контакту с чужой юностью, с молодым сознанием, что не оставит Блока до самых последних дней.

И еще об одном относительно молодом собеседнике Блока (человек этот на семь лет моложе Блока). Хотя впечатление при первой встрече было — «не то старик, не то средних лет».

«Клюев [29] , — большое событие в моей осенней жизни», — записано в дневнике 17 октября 1911 года. Эпистолярное знакомство Блока с этим необычным человеком и поэтом началось еще в 1907 году, когда он получил письмо, начинающееся словами: «Я, крестьянин Николай Клюев, обращаюсь к вам с просьбой — прочесть мои стихотворения, и если они годны для печати, то потрудиться поместить их в какой-нибудь журнал». Блок в ответ послал Клюеву «Нечаянную радость», а фрагменты из второго клюевского письма привел в статье «Литературные итоги 1907 года». Начался своеобразный диалог между поэтом-интеллигентом и, так сказать, представителем народа, хотя Клюев был отнюдь не прост, достаточно образован — в общем, «интеллигент в первом поколении», как справедливо называет его К. М. Азадовский.

В сентябре 1911 года Клюев впервые приходит к Блоку. Разговор сначала не получается, да еще пьяный муж кухарки устраивает скандал в доме, а потом некстати появляется Дмитрий Кузьмин-Караваев. Вторая встреча удачнее: перетерпев долгий и нудный монолог гостя, Блок вдруг дожидается от него искренних признаний: «И одежу вашу люблю, и голос ваш люблю». Клюев раскрывает Блоку смысл трагических судеб поэтов Леонида Семенова и Александра Добролюбова, дает ему своего рода «благословение» – как бы от имени народа.

Пятого декабря Блок получает от Клюева важное письмо – и образно-метафорическое, и идеологически определенной «…Мне теперь видно Ваше действительно роковое положение так как одной ногой Вы стоите в Париже, другой же “на диком бреге Иртыша”». Клюев зовет Блока к самоотречению, призывает «поклониться не одной Красоте, которая с сердцем изо льда, но и Страданию».

Все это вступает в резонанс с заветными раздумьями Блока, и, конечно, его не может не тронуть клюевское пожелание: «…как только первая слеза скатится из глаз Ваших, красный звон сосен возвестит Миру — народу… <…> об обручении раба Божия Александра — рабе Божией России».

Блок переписывает клюевский текст для Городецких (Анна Алексеевна тут же напишет Блоку «мучительное», по его словам, письмо-крик: «…часто я воплю дико и пронзительно», «…часто плачу по Вас») и для матери. Александра Андреевна обсуждает письмо с Марией Павловной Ивановой (сестрой Евгения Павловича), и та заключает, что Клюев «много на себя берет». Не одобряют это письмо и Зинаида Гиппиус с Мережковским. Но для самого Блока важен эмоциональный результат: «Послание Клюева все эти дни — поет в душе. Нет, рано еще уходить из этого прекрасного и страшного мира».

Примет ли Блок проповеди и поучения Клюева? Да он и сам давно знает, чувствует, что Красота и Страдание неразделимы. И с Россией он обручился без клюевского сватовства: три года уже как написаны стихи «На поле Куликовом». И его духовный брак с Россией строится на особенных, индивидуальных началах. Европеизм, стояние «одной ногой в Париже» его любви к отчизне — не помеха.

Двадцать девятого октября Блок получает первые пять экземпляров своей новой книги «Ночные часы», а через несколько дней еще девяносто пять книг, которые раздает и рассылает старым и новым знакомым. Книга хорошо продается: в одной лавке в первый же день раскупили все имевшиеся там восемнадцать экземпляров.

Седьмого ноября — собрание у Вячеслава Иванова, примечательное, в частности, такой подробностью: «А. Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи, чем дальше, тем лучше)».

Блок вообще в этот вечер настроем по-доброму: ему нравятся и сказочная поэма, прочитанная хозяином, и впервые вывешенный в доме портрет покойной его жены Лидии Дмитриевны. «Все было красиво, хорошо, гармонично. <…> Маленькая Люба получала свое удовольствие».

Но отношения с Вячеславом Ивановым — и человеческие, я литературные — явно идут на спад. Блок ощущает непреодолимое «анти-Вяч. Ивановство», как он напишет Андрею Белому в апреле 1912 года. И примерно в то же время завершит свое стихотворное послание «Вячеславу Иванову», взаимодействие с которым было для него весьма плодотворным:

«Не говори с тоской: их нет, / Но с благодарностию: были» — так, согласно Жуковскому, надлежит помнить о тех близких, что ушли из жизни. Но этот принцип применим и к человеческим отношениям. Пусть былая близость умерла, но важно, что она была и оставила неизгладимый след — в душах поэтов и в их книгах.