На самом деле больше всего Екиволию нравилось играть роль Аристотеля при юном Александре. Везде, куда бы мы ни приезжали, академики сгорали от любопытства, желая со мною познакомиться, а чтобы это желание осуществилось, им нужно было сначала добиться разрешения у Екиволия. Он же первым делом учтиво предлагал им "обменяться учениками" - это означало, что они посылают в Константинополь своих учеников, а взамен могут рассчитывать на милость наследника престола. Таким способом Екиволий, путешествуя со мной, нажил себе недурное состояние.

Несмотря на вьюгу, у ворот Эфеса нас встретили сам префект города и его сенат. Вид у них был обеспокоенный.

– Для Эфеса большая честь принимать благороднейшего Юлиана, - приветствовал нас префект.
– Мы готовы ему служить, как служили благороднейшему Галлу, уже почтившему нас своим посещением.
– Как только префект произнес имя Галла, сенаторы, как по команде, забормотали: "Добрый, кроткий, мудрый, благородный".

– Где мой брат?
– спросил я. Последовало напряженное молчание. Префект встревоженно оглянулся на сенаторов, но те молча переглядывались между собой, энергично стряхивая с плащей снег.

– Твой брат, - выдавил наконец из себя префект, - сейчас в Милане, при дворе. Император вызвал его туда месяц назад, и больше мы не получали о нем никаких сведений. Никаких. Мы, конечно, надеемся на лучшее.

– Что значит "на лучшее"?

– Ну… что его назначат цезарем.
– Спрашивать после этого о худшем уже не было смысла.

После обычных церемоний нас отвели в дом префекта, где для меня были приготовлены комнаты. Екиволия больше всего занимала мысль о том, что я, возможно, вскоре окажусь сводным братом цезаря, но меня тревожило отсутствие вестей о Галле, а когда вечером того же дня я узнал от Оривасия, что Галла увезли в Эфес под стражей, мое волнение переросло в настоящую панику.

– Ему предъявили какое-нибудь обвинение?
– допытывался я у Оривасия.

– Нет, никакого. Такова воля императора. Большинство, однако, склоняется к мысли, что его казнят.

– За что?

– Оривасий пожал плечами:

– Если его казнят, люди отыщут сотни объяснений, почему государь поступил наилучшим образом. Если же его назначат цезарем, все в один голос будут уверять, что с самого начала знали: такая преданность и мудрость достойны высокой награды.

– Если Галл умрет… - Меня всего передернуло.

– Но ведь ты далек от политики.

– Я вовлечен в политику со дня рождения, и тут ничего не поделаешь. Если с Галлом покончат, очередь за мной.

– А я думаю, ты в полной безопасности: ты всего лишь ученик.

Кто может быть полностью уверен в своей безопасности?
– Еще никогда в жизни меня не бил такой озноб, как в ту морозную ночь; не знаю, что бы я делал, если бы не Оривасий. Это был мой первый истинный друг, и ближе у меня никого нет и по сей день. Здесь, в Персии, мне его очень не хватает: именно от него я обычно узнаю то, что от меня скрывают в силу моего положения. Людям не свойственно откровенничать с императорами, а Оривасий, благодаря своему профессиональному навыку врача, может разговорить кого угодно.

Не прошло и дня с момента нашего прибытия в Эфес, а Оривасию уже было доподлинно известно, какое впечатление произвел Галл на жителей города.

– Он внушает страх, но им восхищаются.

– За красоту?
– Я не смог удержаться от этого вопроса, так как все мои детские годы находился под обаянием этого золотоволосого красавца.

– Он щедро дарит свою красоту женам городских сановников.

– Естественно.

– Его считают умным.

– Он хитер…

– Очень честолюбив, искушен в политике…

– И все же не пользуется популярностью и внушает страх. Почему?

– У него дурной нрав, и порой он впадает в буйство.

– Да, это так… - Я вспомнил кедровую рощу в Макелле.

– Люди боятся Галла. Они не могут объяснить почему.

– Бедняга Галл.
– Я сказал это почти искренне.
– Ну, а что они говорят обо мне?

– Говорят, что хорошо бы тебе побрить бороду.

– А мне последнее время казалось, она недурно смотрится. Почти как у Адриана.
– Я любовно погладил свою бороду, уже довольно густую. Вот только цвет ее меня смущал: волосы у меня каштановые, а борода была еще светлее; чтобы она казалась темнее и блестела, я даже иногда втирал в нее масло. Сейчас, когда я стал седеть, моя борода неизвестно почему взяла и потемнела, и я вполне удовлетворен ее видом; жаль только, что этого чувства никто не разделяет.

– Кроме того, они интересуются, что у тебя на уме.

– На уме? Мне казалось, это и так ясно: я приехал учиться.

– Что поделаешь? На то мы и греки.
– Оривасий, как истый грек, усмехнулся.
– Мы во всем стремимся угадать какую-то тайную подоплеку.

– Во всяком случае, никаких переворотов я не замышляю, - мрачно ответил я.
– Все мои помыслы о том, как бы выжить.

Хотел того Екиволий или нет, Оривасий ему нравился. И все же его мучили сомнения: