Для меня рок был просто еще одним видом безликого секса в мире мужчин, секса за бетонной стеной общественного туалета. Дайте мне гармонии Сати, нежные, как свет на стогах Моне, голос бразилианки Аструд, похожий на линии Матисса. Дайте мне лечь с Матиссом в облупившейся комнатке на юге Франции под нежный говорок белых голубей с пушистыми лапками, под мягкое хлопанье их крыльев. Совсем чуть-чуть, Анри, недолго, пока не придет Пикассо в своих грубых деревянных ботинках. Надо пользоваться его отсутствием.

Как мне не хватало красоты. Россыпей звезд в ночах Тухунги, нежной шеи Клер, склонившейся над моей тетрадкой с уроками, матери, плавающей под водой в бассейне, музыки ее слов. Все ушло. Вот моя жизнь, ничего другого не остается. «Одиночество — нормальное состояние человека. Научись мириться с ним».

Кровать Ивонны у другой стены пустовала, в одиннадцать она пошла на вечеринку куда-то через мост. Я включила лампу и стала рисовать. Провела темно-синюю линию по фиолетовой бумаге, начала растушевывать ее серебром. Это лодка, каноэ из черного дерева, стоящее безлунной ночью на морском берегу. Там нет ни людей, ни весел, ни парусов. Мне представлялось бессолнечное море Кублай-хана, викинги матери, сталкивающие в воду лодки с мертвецами.

Я подышала на ладони, потерла их друг о друга. Отопление не работало, Рина так и не собралась его починить. Мы постоянно ходили в свитерах.

— Мерзнете? — удивлялась она. — В Калифорнии? Не смешите меня.

Они не чувствовали холода, крича и прыгая под «The Who», то и дело наливая друг другу бренди и какой-то русский напиток, водку с металлическим запахом и привкусом гвоздей.

Тесная, загроможденная вещами комната походила на склад благотворительного общества. Интересно, что сказала бы мать, увидев, кем стала ее маленькая художница? Просто частью Рининого секонд-хенда. Хотите эту лампу на стеклянной подставке? Назовите цену. Как насчет портрета краснощекой крестьянки в оранжевом платке? Масло, между прочим. Для вас — десять долларов. Букет искусственных цветов с каплями-бусинами? Позовите Рину, отдаст за семь пятьдесят. Есть пушистый восточный ковер, дубовый столик, чуть-чуть кривой, пять разных стульев к нему, — только для вас, только сегодня. Столовый набор с огромной салатницей, полная энциклопедия «Британика» шестьдесят второго года. Еще у нас есть три грязно-белых кота, повсюду кошачья шерсть, запах мочи по всему дому. И кроме всего этого, старый музыкальный центр в вишневом шкафу вместе со стопками кассет семидесятых годов — выше платформ на ботинках Боуи.

А наша одежда, мама, как она тебе нравится? Яркие полиэстеровые топики, фиолетовые обтягивающие штаны, желтые блузки на молнии. Вещи кочуют из шкафа в шкаф, пока не надоедают всем, тогда мы продаем их и покупаем что-нибудь другое. Ты не узнала бы девушку, которой я стала. Волосы отрастают, я нашла пару темных очков а-ля Джеки Онассис, и ношу их почти не снимая.

Прежней моей одежды уже нет, этих шмоток богатой сироты из «Фред Сегал» и нью-йоркского «Барни'з». Рина заставила меня их продать. Ты бы это одобрила, я уверена. Когда мы разгружались в субботу на стоянке у «Наталиа'з нейлз», я увидела, расставляя кофейные кружки, как Рина достает из черных мешков для мусора мои вещи. Французский синий твидовый жакет, платье на бретельках от Бетси Джонсон, пижаму как у Мирны Лой. Рина спокойно вешала их на плечики вертящейся стойки. Я сорвала их оттуда и встала, дрожа, перед ней. Она рылась в моем шкафу, в моих ящиках!

— Это мои вещи.

Не обращая на меня внимания, она достала длинную розово-серую юбку, зацепила петельки за вешалку.

— Зачем они тебе? Сражать парней и девок в Маршаллской школе? Может, ты ходишь каждый день в «Тайни Тай», дорогой «Трейдер Джо»? Или тебя пригласили сниматься в «Мелроуз-плейс»? —

Закончив, она наклонилась к мешку, достала стопку маек из «Фред Сегал» и вложила мне в руки. Сверху добавила рулончик ценников и маркер. — Вот, сама назначишь цену, сама получишь деньги, ladno?

Рина продолжала доставать мою одежду из пластикового мешка, вешать ее на плечики. Сине-серые брюки с высокой талией, эдвардианский жакет с черным бархатным воротником. Белая гофрированная блузка. Красное рождественское платье от Джессики Мак-Клинток с кружевным воротником.

— Только не это, — попыталась я ее остановить, — имейте совесть!

Рина сердито покосилась на меня, отводя с лица прядь черных волос.

— Ты получишь за него хорошие деньги. Для чего беречь это платье, для чаепития с цесаревичем Алексеем? Его расстреляли еще в восемнадцатом. — Она повесила платье, крутнула стойку. — Факт.

Я стояла с охапкой маек и блузок в руках. Египетский хлопок, шелк. Горячие щипцы сдавили горло, выжимая его, как лимон. Неужели она может заставить меня это сделать? Карга продажная.

Но меня уже не отпускала ее мысль — действительно, для чего я берегу их? Разве мне когда-нибудь еще понадобится двухсотдолларовое платье от Джессики Мак-Клинток? Платье под жареного гуся с каштанами, под Пуччини в Музыкальном центре, под тонкие ободки на полупрозрачном фарфоре. Я посмотрела на Рину в ярко-красной блузке, расстегнутой до четвертой пуговицы. Джинсы, высокие каблуки. На Ники рядом с прилавком столовых приборов — розовые волосы, черный полиэстер. На круглую, как дыня, Ивонну, в фиолетовом кукольном платье. Она грустно ходила вокруг детской мебели, усаживая на старый стульчик потрепанного медвежонка.

Почему мы не можем удержать вокруг себя если не людей, то хотя бы дорогие нам вещи? Мама, ты всегда презирала сентиментальность, ты хранила только собственные слова и две фотографии — бабушки и породистой коровы с ее фермы. Только Клер умела беречь память. Она никогда не сортировала подарки.

— Мне это подарили, — сказала я Рине.

— Ну и что? — Она не отрывалась от вешалок. — Тебе повезло, кто-то дал просто так. Теперь можно продать, заработать деньги.

Я мрачно смотрела на нее набухшими глазами.