Тогда я этого не понимала. Если грешники так мучаются, почему они не хотят избавиться от боли? Теперь я знала, почему. Кто я без моей боли? Шрамы — мое лицо, страшное прошлое — моя жизнь. Не то чтобы я не знала, куда приведет меня эта память, эта жажда красоты, небывалой жестокости и постоянных потерь. Но я никогда не пошла бы к Биллу со своими детскими бедами и трудностями вроде мальчика, который мне понравился, или несправедливой оценки. Я уже знала о мире, о его красоте, горе и непредсказуемости гораздо больше, чем они хотели или боялись узнать.

И еще одно я тоже хорошо знала. Те, кто отказывается от себя, от того, где и с кем они были, подвергаются величайшей опасности. Они как лунатики, которые идут по канату, хватаются за воздух. И я отпустила моих несостоявшихся приемных родителей, позволила им встать и уйти, понимая, что отдаю что-то очень важное и уже никогда не смогу вернуть. Не Билла и Анн Грину-эй, но собственную иллюзию, надежду на то, что я могу быть спасена, начать все сначала.

Так я осталась сидеть за столиком и ждать следующего собеседования. Вот она, тощая брюнетка в темных очках. Она шла напрямик по сырому газону, увязая высокими каблуками в только что политом дерне. Серебряные серьги блестели на январском солнце, как блесны, широкий воротник свитера съехал на плечо, показав черную бретельку лифчика. Сырая грязь засосала ее туфлю, она попрыгала к ней на одной ноге, сердито вставила другую. Я уже знала, что пойду к ней.

Ее звали Рина Грушенка. Через неделю она отвезла меня к себе в белом фургончике с наклейками «Грейтфул дэд» на заднем стекле — портреты группы и череп, раскалывающийся на две половинки, красную и голубую, как от сильной головной боли. Было дождливо и холодно, небо заволокло грязно-серыми облаками. Разворачиваясь на стоянке, она заложила лихой вираж. Глядя на стены и фонари «Мака», убегающие в окне, я старалась особенно не думать о том, что меня ждет. Машина ныряла в лабиринте пригородных улиц, стремясь выбраться на автостраду, и я решила сосредоточиться на дороге, запомнить ее — белые домики с голубятнями, зеленые ставни, почтовые ящики, дырки в бетонной стене с полосками дождя. Электрические провода свисали между стальными вышками, как огромные скакалки.

Рина зажгла черную сигарету и предложила мне.

— Русские — «Собрание». Лучшие в мире.

Взяв сигарету, я зажгла ее дешевой зажигалкой, лежавшей на сиденье, и принялась рассматривать мою новую приемную мать. Ее угольно-черные волосы без малейшего блеска казались дырой в сером полуденном пейзаже. Высокие груди выпирали из отчаянно глубокого выреза вязаной черной кофточки, расстегнутой до четвертой пуговицы.

Серьги, похожие на индейские обереги — ловцы дурных снов, почти касались ее плеч, и мне было неведомо, какие кошмары могли в них запутаться. Выехав на автостраду, она вставила в магнитолу кассету, старого Элтона Джона. «Как свеча на ветру», — подпевала ему Рина низким грудным голосом с привкусом мягких русских согласных. Руки на руле были хваткие, все в кольцах, обломанные ногти покрыты красным лаком.

В кабину фургона вдруг хлынули бабочки — махаоны, данаиды, капустницы, павлиний глаз — трепещущие крылья моих чувств и воспоминаний. Не знаю, как Рина видела что-нибудь в ветровом стекле сквозь их беспокойный танец.

Меньше года, сказала я себе. Восемнадцать — и свобода. Я окончу школу, получу работу, у меня будет своя собственная жизнь. Дом Рины — просто место, где можно бесплатно пожить, пока я не решила, что будет в следующем акте. О колледже можно забыть, ничего подобного мне точно не светит, поэтому не стоит слишком усердствовать на занятиях. Больше я не допущу ни одного разочарования. «Я никого к себе не подпущу!» Чертовски верно.

Я старалась сосредоточиться на мелькании вышек, появляющихся из дождливой дымки и уходящих в нее. Что-то смутно знакомое. Их верхушки утопали в облаках. Мы повернули на север, догнали колонну грузовиков, проехали больницу, склады пивоваренного завода. Недалеко от них в своих студиях жили художники, мы с матерью приезжали сюда на вечеринки. Как давно это было. В другой жизни. Это казалось чьей-то чужой, не моей памятью, затейливым напевом, услышанным во сне.

Рина свернула со Стейдиум-Уэй. Домов больше не было, только бетонный забор и осыпавшаяся листва. Какое-то время мы ехали вдоль него, потом спустились вниз, в маленький район, похожий на остров ниже уровня моря, слева осталась стена автострады. Справа в залитом дождем стекле выплывала улица за улицей, каждая начиналась плакатом «Тупик». Маленькие дворики, жмущиеся друг к другу, мокрое белье на веревках перед испанскими коттеджами и крошечными «крафтсманами», на всех окнах решетки. Растения на крылечках, свисающие из плетеных кашпо, детские игрушки на газонах с вытоптанной травой, огромные олеандры. «Жабтаун» [53] , гласила граффити.

Мы остановились у испанского домика цвета какао, покрытого толстым слоем краски, с темными окнами и пятнистым газоном, окруженного забором из цепей. Соседи справа держали на дорожке лодку, которая была больше их дома. Слева — сразу видно — жил водопроводчик. Именно в таком месте я и должна была оказаться. Я, оттолкнувшая то единственное хорошее, что было у меня за всю жизнь.

— Что может сравниться с домом?! — воскликнула Рина Грушенка. Непонятно было, шутит она или нет.

Нести сумки она мне не помогла. Взяв самое важное — принадлежности для рисования, дюреровского кролика со спрятанными за рамкой деньгами Рона, — я пошла за ней по хрустящей гравием дорожке к рассохшемуся крыльцу. Когда Рина открыла дверь, в дом бросился белый кот.

— Саша, ах ты нехороший мальчик! Шляешься где попало, — сказала она.

Глаза не сразу привыкли к полутьме этого жилища. Первое, что я заметила, — мебель, множество разной мебели, стоящей вплотную, как на дешевой распродаже. Повсюду лампы, но ни одна не горела. На зеленой кушетке лежала полная темноволосая девица и смотрела телевизор. Кот прыгнул к ней на колени, но она спихнула его. Кинула взгляд в мою сторону, нисколько не заинтересовалась и опять отвернулась к экрану.

— Ивонна, — позвала ее Рина. — У нее много вещей. Помоги.