— Сколько вы ей дали?

— Не важно. — Она села на прежнее место. — Дело в том, что ты не отвечала на мои звонки. — К моему удивлению, она достала пачку сигарет из своей сумочки от «Эрмес Келли» — фирменной, не подделки, определила я. Сказалась школа Оливии. — Я закурю, не возражаешь?

Я покачала головой. Она вынула зажигалку — «Картье».

— Сигарету?

Когда я опять покачала головой, она положила на поцарапанный столик пачку и зажигалку, выдохнула дым в пыльные полоски солнечных лучей.

— Не знаю, почему я до сих пор не бросила.

— Потому что все заключенные курят, — сказала я. — И вы можете предложить им сигарету.

— Твоя мама говорила, что ты девушка неординарная, — кивнула она. — По-моему, это заниженная оценка.

Сьюзен огляделась в нашей тесной гостиной. Изогнутая вешалка для пальто, музыкальный центр с кассетами, лампа-пудель с молочно-белым абажуром, портрет краснощекой крестьянки в оранжевом платке, прочие артефакты Рининого секонд-хенда. Белый кот прыгнул ей на колени, она вскочила, отряхивая свой голубой костюм.

— В хорошем месте ты живешь. — Она снова села, следя краем глаза за перемещениями лохматого нахала. — Ждешь выпуска? Строишь планы на будущее?

Моя школьная сумка упала с кресла, подняв облако пыли в несвежем воздухе.

— Да, подумываю стать адвокатом по уголовным делам, — отозвалась я. — Или проституткой. Или мусорщиком.

Сьюзен не стала парировать, она не отклонялась от своей цели.

— Могу я спросить, почему ты не отвечала на мои звонки?

Опершись о дверной косяк, я следила за ее точными, уверенными движениями.

— Конечно, можете. Спрашивайте.

Она достала изящный портфель красной кожи, открыла его, достала папку и блокнот.

— Твоя мама предупреждала, что с тобой будет нелегко. Что ты винишь ее во всех несчастьях. — Она внимательно заглянула мне в глаза — непременно хотела использовать каждый удобный случай для такого контакта. Наверняка практиковалась перед зеркалом еще в колледже.

Я ждала продолжения. Что они еще состряпали?

— Знаю, тебе пришлось пройти сквозь тяжелые испытания. — Она пробежала глазами лист в папке. — Пять приемных семей, центр «Мак-Ларрен». Одна из приемных матерей, Клер Ричарде, покончила самоубийством, да? Твоя мама говорит, ты была к ней привязана. По-видимому, это стало для тебя серьезной травмой.

Внутри закипела злость. Клер была моя, она не имела права ее трогать, приплетать к делу матери. Хотя, может быть, это и есть тактика Сьюзен: вытащить все на поверхность, чтобы я не могла замкнуться, скрыть свое отношение к Клер. В шахматах это называется «агрессивный дебют». Она прекрасно знала, что делала — давила на больное место.

— Вы не спрашивали у своей клиентки о ее роли в этом происшествии?

— Ты же не можешь винить мать в смерти женщины, которую она видела только один раз. — Ее тон давал понять, что абсурдность этой мысли не вызывала сомнений. — Она же не ведьма, да? — Сьюзен откинулась на спинку кушетки и затянулась, следя за моей реакцией.

Мне стало страшно. Обе они действительно могли убедить в этом кого угодно. Букет из олеандра и белладонны легко превратится в лавровый венок.

— Но я действительно вижу в этом ее вину, Сьюзен.

— Объясни. — Она переложила сигарету в левую руку, а правой писала в блокноте.

— Моя мать делала все, что могла, лишь бы Клер исчезла из моей жизни, — сказала я. — Клер была хрупкая и ранимая, а мать точно знала, куда бить.

Сьюзен затянулась, прищурилась в дыму.

— Зачем это было ей?

Оторвавшись от стены, я подошла к вешалке со шляпами наверху. Мне стало невмоготу смотреть на Сьюзен, и еще больше невмоготу чувствовать на себе ее взгляд — прикидывающий, оценивающий. Я надела старую шляпу и посмотрела на себя в зеркало.

— Потому что Клер любила меня. — Это была соломенная шляпа с вуалью. Я опустила ее.

— Ты думаешь, что она ревновала, — сказала Сьюзен покровительственным тоном, выпуская дым, как осьминог свою защитную струю.

— Она ужасно ревновала. — Я поправила вуаль и подогнула края шляпы. — Клер хорошо относилась ко мне, и я ее тоже любила. Мать не могла этого вынести. Она не обращала на меня особенного внимания, когда имела такую возможность, но если это делал кто-то еще, он становился ей поперек горла.

Положив локти на колени, она наклонилась вперед, уперла взгляд в пожелтевший потолок. Я слышала тихое щелканье у нее в голове, перенастройку механизма, поворачивание моих слов так и сяк, поиск собственной выгоды.

— Но какая мать не ревновала бы? — сказала наконец Сьюзен. — Видя, как дочь растет, обожая другую женщину, а? Честно говоря? — Она потянулась к пепельнице, круглый зад был похож на вишню.

Я смотрела на нее сквозь вуаль. Хорошо, что она не видит моих глаз, страха в них.