Мы переписывались пару раз в месяц, используя магазин комиксов как почтовый ящик. Иногда ее адвокат посылала мне немного денег через Хану Груен из Кельна — мать называла это гонорарами от публикаций, но на самом деле это были, наверно, подношения поклонников. Я написала ей, что не хочу ничего знать о ее подготовке к процессу. Ее письма пестрели названиями колледжей и университетов, где ей предлагали преподавать, — Амхерст, Стэнфорд, Смит. Манящий пряник зеленых университетских городков. Я воображала себя преподавательской дочкой, спешащей на велосипеде к началу занятий. Можно будет наконец надеть пальто из верблюжьей шерсти, познакомиться с соседкой по комнате, научиться играть в волейбол — за все уже уплачено. Какое спокойствие, защищенность. Все заранее решено за меня, можно будет снова стать ребенком, начать сначала. Ты уверена, Астрид, что не хочешь вернуться домой?

Я тронула острие колючей проволоки, позвенела висюльками. Красота и безумие, взвешенные на весах ночи.

Вечером я забралась под пуховое одеяло, полностью одетая — не спать, просто согреться. Рядом жужжал обогреватель, издавая знакомый запах жженых волос. Оконные стекла замерзли, от моего дыхания шел пар. Играла кассета, группа «Фламинго», наши друзья давно просили познакомить их с певицей, Ники Колетт. Через месяц она приезжает на концерт во Франкфурт, мы уже купили билеты — будет повод побеситься. На Рождество я получила письмо от Ивонны, она сейчас жила в Хантингтон-Бич с бывшим матросом по имени Герберт, у них родился сын, Герберт-младший.

Хотелось есть. Я ждала Пола, он должен был купить чего-нибудь по дороге домой после встречи с издателем насчет нового альбома. Он пытался найти кого-нибудь, кто дешево напечатает книгу и выплатит ему процент от выручки. Последний его немецкий издатель умер осенью от передозировки, оставив нас опять неприкаянными. Но он успел продать двести экземпляров, совсем неплохо.

Пол вернулся около девяти, скинул ботинки и забрался под одеяло. В руках у него был масляный пакет из турецкого кафе. Желудок заурчал. Пол бросил газету поверх одеяла. — Угадай, кто там?

Это был завтрашний выпуск «Интернешнл Геральд Трибьюн», пахнущий типографской краской. Я пробежала глазами первую страницу. Хорватия, ОПЕК, звонок о заложенной в «Ла Скала» бомбе. Развернув газету, я увидела: «Поэтесса оправдана после девяти лет заключения». Мать улыбалась своей полуулыбкой, как королевская особа, вернувшаяся из изгнания, — счастливая, но все-таки не доверяющая народу. Она обошлась без меня на процессе. Она была свободна.

Пока Пол ел сандвич с кебабом, бросая обратно в пакет листья салата, я быстро прочла статью. Шок был гораздо сильнее, чем я ожидала. Защита строилась на том, что Барри совершил суицид, замаскировав его под убийство. Я ужаснулась — это сработало?! Слова матери о том, как она рада восстановленной справедливости, как она мечтает принять ванну, как она от всего сердца благодарит присяжных. Она рассказывала о предложениях, которые получила еще в тюрьме, — преподавать в университете, издать автобиографию, выйти замуж за миллионера — производителя мороженого, попозировать для «Плейбоя», — и собиралась принять их все.

Пол протянул мне фалафель [74] , я покачала головой. Есть вдруг расхотелось.

— Оставим на потом.

Он бросил пакет у кровати. Все вопросы светились в его темно-карих глазах, ему не надо было говорить ни слова.

Положив голову ему на плечо, я смотрела на синий квадрат телеэкрана, мигающий за морозными цветами на нашем окне, в квартире через дорогу. Я хотела понять, что она сейчас чувствует. В Лос-Анджелесе был полдень. Яркий солнечный февраль, как с открытки. Я представила ее в номере отеля — любезность Сьюзен Д.Вэлерис, — роскошная комната, заставленная букетами от поклонников. Сейчас она проснется на чистых простынях, примет вожделенную ванну и сядет писать стихотворение, глядя на зимние розы. Потом, может быть, поговорит с несколькими журналистами, возьмет напрокат автомобиль и поедет на пляж. Найдет там светлоглазого молодого человека с песком в волосах и займется с ним любовью, пока он не заплачет, пораженный красотой их постельного танца. Что еще можно делать, когда тебя оправдали после убийства?

Вряд ли можно было надеяться, что она разбавит свое ликование минутами горьких раздумий и начнет соизмерять с этим триумфом его цену. Такого от нее нельзя было ждать. Но я видела ее раскаяние, и оно относилось не к Барри или кому-то еще, это был подарок, не включенный в цену триумфа, которую она не могла сейчас даже осознать. Он мог быть тяжким, как траур, неизбежным, как могила. Неважно, сколько зла она причинила мне, неважно, как она была порочна, как жестоко ошибалась, — несомненно, мама любила меня.

Я думала о ней, стоящей лицом к лицу с присяжными, не прикрытой пешечным строем моей лжи. Королева осталась без защиты, но сумела выиграть партию.

Пол вынул из пакета у кровати щепотку табака, как прядь волос, свернул сигарету, зажег, чиркнув спичкой о ящик, служащий нам столиком.

— Хочешь пойти позвонить ей?

У нас не было денег на телефон. Оскар Шайн разрешал нам звонить из своей квартиры.

— Слишком холодно.

Пол курил, роняя пепел на грудь. Я повернулась, сдула серые крошки. Какой длинный путь мы прошли вместе, Пол и я. Из квартиры на Сент-Марк-плейс в пустующий дом на южной окраине Лондона, потом брошенная баржа в Амстердаме, теперь Зенефельдерштрассе. Хорошо бы у нас появились друзья в Италии или Турции. С тех пор, как уехала из Лос-Анджелеса, я до сих пор не могла согреться.

— Ты когда-нибудь хотел вернуться домой? — спросила я Пола.

— Это век бездомных, Астрид. — Он смахнул пепел с моего лица. — Вернуться домой невозможно.

Было понятно без слов — он боялся, что я уеду. Стану американской студенткой — трехразовое питание, соккер, хоккей на траве, — бросив его со своей приютской сумкой в руках. Это был выбор. С одной стороны — фрау Акер и плата за квартиру, мой кашель, Пол, бегающий по издателям. С другой — хорошо отапливаемая комната, будущий диплом, нормальная еда, кто-то, заботящийся обо мне.