— Соседка. Сидела с детьми, стирала чужое белье.

Запах стирки, корзины с бельем, сидение в корзине с другими детьми, игра в лодку. Шестигранные фигурки. Они были желтые, мы возили их по кухонному полу.

— Как ока выглядела?

— Низенькая, болтливая. — Мать прикрыла глаза рукой. — Носила сандалии на деревянной подошве.

Хлопанье деревянных подошв по линолеуму. Желтый линолеум с разноцветными пятнами, прохладный, если прижаться к нему щекой. Ее ноги. Голые загорелые ноги в обрезанных старых джинсах. Но лица я не помнила.

— Темная или светлая?

— Темная. Прямые волосы с короткой челкой. Совсем не помню, какие у нее были волосы.

Только ноги. Еще голос, я вспомнила, как она целыми днями подпевала радио.

— А где была ты?

Минуту мать молчала. Провела рукой по лбу, по глазам.

— Неужели ты это помнишь?

Все, что она знала обо мне и не хотела рассказывать, все воспоминания были заперты в этой изящной черепной коробке, напоминающей свод старинной церкви. Мне хотелось расколоть этот череп, вычерпать ложкой мозг, как яйцо всмятку.

— Представь себе мою тогдашнюю жизнь, хоть на пять минут, — тихо сказала она, складывая ладони лодочкой, словно держа передо мной эту жизнь в ореховой скорлупе. — Представь, насколько я была не готова стать матерью маленького ребенка. Навязанная архетипическая роль, вечная самоотверженная женственность. Ничто не могло быть более чуждо мне. Я привыкла следовать своим запросам и склонностям, пока они не придут к логическому завершению. Привыкла всегда иметь время для творчества, для размышлений, привыкла к свободе. Тогда я почувствовала себя заложницей. Ты понимаешь, до какого отчаяния я дошла?

Я не хотела ничего понимать, но вспомнила Кейтлин, тянущую меня за футболку, не отпускающую, кажется, никогда: «Асси, сок! Сок!» Вспомнила ее деспотическую требовательность. По другую сторону забора молодая женщина у стойки администратора смотрела за таким же малышом, подметающим веткой бетонные ступеньки, шаркающим по ним упрямо и бесконечно, словно в наказание.

— Но дети все такие. Ты что, думала, я буду тебя развлекать? Что мы с тобой будем обмениваться мнениями о поэзии Бродского?

Мать села, скрестив ноги, уронила ладони на колени.

— Я думала, что мы с Клаусом будем жить долго и счастливо, как Адам и Ева в виноградном шалаше. Я исполняла архетипическую роль. Я лишилась своего долбаного ума.

— Просто ты любила его.

— Да, я любила его, ты довольна? — закричала она мне в лицо. — Я любила его, думала, что ребенок укрепляет семью и прочий вздор, а потом у нас появилась ты, и однажды утром я проснулась замужем за никчемным, слабым, эгоистичным человеком, которого терпеть не могла. А ты, ты только требовала, требовала, требовала — «мама! мама! мама!», — в конце концов я была готова швырнуть тебя об стену.

Меня затошнило. Нетрудно было в это поверить, представить себе. Я видела это все даже слишком ясно. И понимала, почему она никогда не рассказывала мне об этом — легко было удержаться.

— И ты оставила меня у соседки.

— Я не собиралась надолго тебя оставлять. Попросила ее посидеть с тобой только остаток дня, чтобы поехать на пляж с друзьями. Одно цеплялось за другое, у них были свои друзья в Энсенаде, и я поехала сними. Это было замечательно, Астрид, невероятно. Свобода! Ты не представляешь себе. Можно сидеть в ванной, сколько хочешь. Спать после обеда. Весь день заниматься любовью, ходить на пляж и не думать каждую секунду: «Где Астрид? Что она делает? Куда еще залезла?» И ты уже не висела на мне круглосуточно, не канючила «мама-мама-мама», вцепившись в меня, как паук.

Она вздрогнула. Она до сих пор с отвращением вспоминала касания моих пальцев. У меня голова закружилась от ненависти. Вот моя мать, женщина, вырастившая меня. Разве у меня мог быть когда-то хоть один шанс?

— Сколько тебя не было? — Голос звучал тускло, безжизненно даже в моих собственных ушах.

— Где-то год, — тихо сказала она. — Плюс-минус несколько месяцев.

И я не сомневалась. Каждая клетка моего тела кричала, что это правда. В памяти всколыхнулись все ночи, когда я ждала ее возвращения, ловила звук ключа в замке. Неудивительно. Неудивительно, что меня пришлось насильно отрывать от нее, когда я пошла в школу. Неудивительно, что я всегда боялась — мать не вернется домой, бросит меня. Ведь она уже так поступала.

— Но ты задаешь не тот вопрос, Астрид. Не спрашивай, почему я ушла. Спроси, почему я вернулась. Проехал грузовик с четырьмя лошадьми в прицепе. До нас долетел лошадиный запах, над перегородкой мелькнули блестящие крупы, и я вспомнила день скачек, Гордость Медеи.

— Тебя надо было стерилизовать.

Она вдруг вскочила и припечатала меня ладонями к стволу. В ее глазах стояло море, окутанное туманом.

— Я могла бросить тебя там, но не сделала этого. Ты что, не понимаешь? Раз в жизни я поступила правильно. Ради тебя.