Моя роль в бирюзовом доме определилась очень быстро: нянька, посудомойка, прачка, косметолог. Последнее я ненавидела больше всего. Марвел устраивалась в ванной, как жаба под камнем, и кричала мне точно так же, как Джастин кричал ей, — требовательно и нетерпеливо. Я старалась отвлечься, думая о гамеланском оркестре, о полупрозрачных существах в чистых озерах, даже о форме сине-зеленых штор, надувавшихся и опадавших в потоке воздуха. Мне чудился в этом какой-то смысл, таинственный знак. Но Марвел продолжала звать меня:

— Астрид! Да где, черт возьми, эта девчонка?

Крики не прекращались. Она продолжала возмущаться, пока я не заходила в ванную, нарочито хромая, как слуга в фильме ужасов.

— Где ты была, а? — Марвел сидела, покраснев от крика, уперев руки в бока.

Я молча включала воду, пробовала ее рукой.

— Не очень горячо, — напоминала она. — У меня чувствительная кожа головы.

Я вертела кран, пока струя не становилась чуть-чуть холодной для меня — постоянный прием перкодана снижал чувствительность к температуре. Марвел вставала коленями на резиновый коврик, подставляла под кран голову, я смывала с нее грязь и лак для волос. Ей надо было подкрасить корни. Марвел красилась в цвет «золотистый блондин», который на упаковке был близок к сливочному, а на ее волосах напоминал скорее желтую фольгу детских пасхальных корзинок. Наложив кондиционер, пахнущий прогорклым жиром, я смывала его и усаживала Марвел на стул из кухни. Подкладывала в раковину газету и начинала расчесывание волос. Все равно что расчесывать спутанные макароны — один рывок, и они все останутся на гребешке. Я начинала снизу, с кончиков, и постепенно поднималась вверх, вспоминая, как чесала щеткой волосы матери — светлые и блестящие, как стекло.

Марвел не переставая трещала о своих друзьях, о заказчицах «Мэри Кей», о том, как одна женщина видела Опру, не сама Марвел, а Салли Джесси, а Опра просто жирная черномазая каракатица, Марвел такую не наняла бы даже полы мыть, хотя эта Опра и загребает десять миллионов в сезон, бла-бла-бла. Я надевала перчатки и начинала смешивать жидкость из двух бутылочек, представляя, что Марвел говорит по-венгерски и я ни слова не понимаю. В маленькой ванной было не продохнуть от аммиачного запаха, но Марвел не разрешала открывать дверь. Эд не должен был знать, что она красит волосы.

Я разделяла мокрые пряди, наносила обесцвечивающий состав на корни, заводила таймер. Если передержать, состав разъест до крови кожу головы, и все волосы выпадут. Попробовать было интересно, но я знала, что на свете есть места похуже, чем дом Тёрлоков. По крайней мере, Марвел не пила, Эд мне не нравился и почти не замечал моего существования. Здесь я не могла принести значительного вреда.

— Для тебя это отличная практика, — заявляла Марвел, когда мы ждали последние пять минут, перед тем как накладывать краску. — Можешь потом устроиться в салон красоты. Это хорошая работа для женщины.

У Марвел Тёрлок были на меня большие планы. Сплошная забота о моем благосостоянии. Лучше уж выпить этот обесцвечивающий состав. Я смыла его с волос Марвел, нависая над ней, как скала. Она показала мне страницу в дамском журнале с каким-то поясняющим рисунком, сложным, как электрическая схема. Прическа называлась «Космополитен». По бокам гладкий зачес, кудри на затылке, завитая челка, как у Барбары Стэнвик в «Познакомьтесь с Джоном Доу». Я вспомнила Майкла. Он бы содрогнулся. Майкл обожал Стэнвик. Интересно, дали ли ему ту роль в шотландской пьесе? Вспоминает ли он меня? Ты даже представить не можешь, что со мной было, Майкл.

К вони в сырой закупоренной ванной прибавился запах клейкого розового геля, которым я мазала пряди, накручивая их на бигуди. Я почти падала в обморок. Закончив с последней прядью, я обернула шарфом огромную голову Марвел, и она разрешила мне наконец открыть дверь. Казалось, я провела без воздуха целый час.

— Эд? — позвала Марвел в большой комнате.

Телевизор работал, но Эд улизнул в бар. В «Доброго рыцаря», наверное, где он любил пить пиво и смотреть спортивные передачи.

— Ну и черт с ним, — беззлобно сказала Марвел. Пощелкала по программам, выбрала ток-шоу, где спорили две сестры преклонного возраста, и устроилась на диване со стаканчиком мороженого.

Пока не закончился рецепт, я еще не знала, что худшее впереди. Безрассудно удвоив когда-то дозу, я лежала теперь разбитая на пустом берегу среди обломков и осколков. Кондиционер был слишком мощный для моей кладовки, и я простудилась. В голове стучала только одна мысль — о том, как я одинока. У одиночества был металлический вкус монетки во рту. Я представляла смерть. Один мальчик в больнице сказал мне, что лучший способ — кубик воздуха в вену. У него был рак костей, он украл в процедурной шприц и спрятал его в книжке с комиксами. Сказал, что если станет очень плохо, он впрыснет себе воздух и все будет кончено за несколько секунд. Если бы не письма матери, я бы тоже решилась на что-то подобное. От частого чтения они совсем истрепались и на сгибах рвались.