Меня особенно интересовало нетерпение, с которым они выбирались из своих роскошных машин, радостное волнение на их лицах. Что должна была сделать женщина, чтобы вызвать такую спешку? Кто из них ей больше нравится, интересно? Сколько она, наверное, знает о мужчинах, эта Оливия, сияющая для них, как маяк. Даже на миг я не могла допустить, что Марвел может быть права хоть в чем-нибудь, не говоря уже о высказываниях насчет Оливии Джонстоун. Я жила взглядами на Оливию, урчанием ее подъезжавшей к дому машины в утренних сумерках, рассматриванием содержимого ее мусорного ведра. Это была та самая утренняя роса на стенках шлюпки, которая помогала мне продержаться еще один день.

Я срывала веточки ее розмаринов, носила их в карманах. Рылась в ее мусоре, когда она уезжала, жадно стремясь как можно больше узнать о ней, потрогать вещи, которых она касалась. Однажды я нашла там широкий черепаховый гребень с маркой лондонской фирмы «Кент» — как новый, только один зубчик был сломан. И коробку из-под душистого мыла, «Крабтри-Эвелин Элдер-флауэр». Она пила ром «Майерс», готовила на чистейшем оливковом масле в высоких бутылках. Один из ее гостей курил сигары. В другой раз мне попался потрясающе мягкий чулок, из тех, что носят на подвязках, облачного цвета. На нем спустилась петля. Пустой флакон духов «Ма Грифф» с несколькими небрежными черными линиями на этикетке. Он пах шуршащими платьями из органди, зелеными крапчатыми орхидеями и Булонским лесом после дождя. Мы с матерью однажды долго там гуляли. Это было счастье — делить память о Париже с Оливией Джонстоун. Флакон я положила в ящик комода, чтобы одежда пропиталась его запахом.

Однажды газеты и журналы у нее на крыльце остались лежать нетронутыми. «Корвет» печально горбился под коричневым чехлом, усыпанным опавшими цветами джакаранды, как грустными воспоминаниями. От одного вида этой машины мне хотелось принять перкодан. В коробке с лекарствами нашлись остатки кодеинового сиропа от кашля, его приторный вкус долго оставался во рту. Я сидела на своем жестком покрывале и расчесывала волосы черепаховым гребнем Оливии. Как можно было не благоговеть перед таким совершенством — женщиной, способной выбросить черепаховый гребень ручной работы, на котором всего лишь сломался зуб. Она действительно занимается любовью за деньги? Интересно, как это может быть, на что похоже. Проститутка. Шлюха. Что это значит, в конце концов? Просто слова. Мой вывод очень не понравился бы матери, но он был справедлив. Такие слова — ярлыки с готовыми суждениями. Жены ведь берут деньги у мужей, и никто ничего не говорит. А если гости Оливии дают ей деньги, чем это хуже?

Я расчесала волосы, собрала их в «конский хвост», представляя себя Оливией. Прошлась по крохотной комнатке, подражая ее походке — бедрами вперед, как модель на подиуме. Какая разница, шлюха она или нет. Это слово даже звучит как дурацкое чревовещание. Терпеть не могу ярлыки.

Людей нельзя раскладывать по полочкам, как почту при сортировке, — проститутка, домохозяйка, святая. Мы так неоднозначны. Страхи, желания, мысли и ситуации постоянно меняют нас, мы текучи, как вода. Я натянула на ногу ее чулок. Он пах «Ма Грифф».

Наверно, она поехала в Париж. Сидит сейчас в кафе с запотевшей рюмкой «перно» и стаканом воды, повязав шарфик на сумочку, как во французском «Вог». Может быть, она поехала с хозяином «БМВ», который носит золотые запонки и слушает джаз. Я часто представляла себе, как они танцуют в старомодной манере, едва передвигая ноги, и он касается щекой ее кудрявых волос. Так они и в Париже танцуют, наверное. Поздним вечером где-нибудь в подвальном джазовом клубе на Рив Гош, куда ходят только чернокожие парижане. Я представляла шампанское на столике, их закрытые глаза, неторопливые мысли — только о том, чтобы танец длился подольше.

После школы я сидела на крыльце, делая уроки и слушая, как Джастин и Кейтлин барахтаются в надувном бассейне, визжат и отнимают друг у друга игрушки. На асфальтовой крошке поблескивало солнце. Я ждала, я была готова к дождю, разложив чистые покрышки. В половине пятого у двери Оливии появился курьер и начал заполнять бланк доставки.

— Извините. — Я подошла к забору из цепей. — Оливия просила меня получить за нее посылку, — и улыбнулась, стараясь вызвать доверие. В конце концов, я ее соседка. — Она сказала, что будет в отъезде.

Курьер принес бланк, и я расписалась. Посылка оказалась небольшой коробкой с лейблом «Уильямс-Сонома». Было очень интересно, что там внутри, но любопытство меркло перед шансом подружиться с Оливией, увидеть, что прячется за закрытыми окнами этого дома.

Когда она вернулась, я сказала Марвел, что мне нужно доделать доклад вместе с одноклассницей, живущей неподалеку. Врать я никогда хорошо не умела. Мать говорила по этому поводу, что у меня отсутствует воображение. Я постаралась просить как можно короче и убедительней, и Марвел отпустила меня на час.

— В пять ты должна быть дома. У меня будут люди.

Она продавала косметику «Мэри Кей». Денег это приносило не много, но зато прибавляло ей значительности в собственных глазах.

Достав посылку из мешка с бельем, где она была спрятана, я взошла на крыльцо Оливии и позвонила. Ее фигура почти тотчас же появилась за дверью из пузырчатого стекла, точно такой же, как наша, только не бирюзовой, а желтой. Я почувствовала ее взгляд на себе, когда она смотрела в глазок. Надо выглядеть спокойной — просто соседка соседке оказывает услугу. Дверь открылась. Оливия была в длинном ситцевом платье на бретельках, волосы собраны в пучок на затылке, плечи цвета корицы — гладкие, как столбики у кровати.