Мелкие осколки я аккуратно смела в совок, стараясь не оставить ни одного — Кейтлин всегда бегала босиком.

— Когда закончишь, начинай убираться в комнате. Сейчас я скажу этой черномазой шлюхе все, что о ней думаю.

Из кухонного окна было видно, как Марвел решительными шагами выходит со своего двора, слышно, как металлическая калитка хлопает, но не закрывается, и распахивается снова.

— А ну проснись, шлюха! Крысиная задница! Дерьмо ходячее! — орала Марвел, колотя в дверь Оливии. — Оставь девчонку в покое, слышишь, черномазая?

Все соседи были дома рождественским утром и выслушивали это, празднуя пришествие Господа в мир. Отлично, Марвел. Давай, продолжай. Всем покажи, из какого теста ты сделана. Единственным моим утешением было то, что Оливия не могла ее слышать, она спала глубоким сном в другой части дома. Возвращаясь, Марвел пригоршнями выдирала цветы Оливии и швыряла их в закрытые жалюзи окна.

Мучаясь от тошноты и головной боли, я провела остаток дня за выбрасыванием оберток от подарков, собиранием попкорна и соленых орешков, бесконечным выносом мусора и мытьем одной горы грязной посуды за другой. Марвел не давала мне присесть.

— Постелила себе постельку, теперь спи в ней, — повторяла она.

Приехали полицейские. Schutzstqffel. Дети хотели посмотреть на них, но Марвел вышла во двор и закрыла дверь. Мы видели из окна большой комнаты, как она шевелит губами и показывает мясистым пальцем в сторону дома Оливии.

— Чего они приехали? — спросил Джастин. Он был уже в пижаме, глаза лихорадочно блестели от телевизора, сладостей и новых игрушек.

— У кого-то пропала собака, — ответила я.

Марвел открыла дверь и крикнула мне. Я вышла, чувствуя, как внутри разгорается сапфир ненависти. “Jawohl” [39] — сказала я про себя.

Взгляд Марвел обжег меня горячей смолой, кожа под ним горела и шла волдырями. Старший из двух белых мужчин-полицейских отвел меня в сторону.

— Она говорит, что ты провела всю ночь с женщиной из соседнего дома. По закону это побег.

Я переминалась с ноги на ногу, каждый удар сердца отдавался в висках и затылке уколом боли. Если медленно и глубоко вздохнуть, чувствовался запах английских цветов. Из дома донесся восторженный вопль футбольного комментатора, полицейский стрельнул глазами в его сторону. Потом вспомнил, что должен делать, и опять повернулся ко мне.

— Эта женщина давала тебе алкоголь?

— Нет. У Марвел и Эда была большая вечеринка в сочельник. Подавали крепкий эггног. — Вот он, блеск моего сапфира, офицер Занудский. Видишь, как он сверкает? И не скажешь, что я приготовилась к бою. — Вы что, и в Рождество работаете?

— Тройную ставку, — вздохнул он. — Ты себе не представляешь, как трудно детей прокормить. Так что ты делала у соседки?

— Слушала музыку, разговаривала.. — И осталась на ночь?

— Ну, здесь было слишком шумно, спать мешали.

— Ты туда часто ходишь? — Он потянул отвисшую мочку уха.

Я пожала плечами.

— Она хорошая, но все время очень занята. Много путешествует.

— Она когда-нибудь знакомила тебя со своими друзьями?

Я помотала головой, приоткрыла рот, стараясь сделать глупое лицо, будто не понимаю, к чему он клонит. Выясняешь, не устраивала ли она мне свиданий с одним из своих мужчин? Представляю себе Оливию, подающую меня хозяину «БМВ» на блюде для торта, как Вайолет в «Прелестном дитя»! Я чуть не рассмеялась ему в лицо.

— Она тебе говорила когда-нибудь, чем зарабатывает на жизнь? — спросил он, поглаживая щетинистые усы.

— Кажется, она занимается поставками продуктов. — Я и сама не понимала, откуда это взялось.

— Вот кусок дерьма! — выкрикнула Марвелс того места, где она разговаривала с молодым полицейским. Глаза у нее сузились, рот стал кривой от отвращения.

Я повернулась спиной к бирюзовому дому, чтобы Марвел не могла прочесть мои слова по губам.

— Марвел ее терпеть не может, потому что она красивая и у нее нет детей, за которыми надо смотреть. Вечно обзывает ее разными словами — шлюха, черномазая. Это нехорошо, но что я могу сделать, я же только приемная дочь. Она всех соседей обзывает, любого спросите. Этот латинос вонючий, эта сука еврейская. Ее все ненавидят.

Он и сам, этот офицер Занудский, наверняка говорил, дергая себя за ухо, и «козел» и «черномазый», но не при свидетелях.

Меня отослали обратно в дом. Я видела в кухонное окно, как Schutzstaffel шагают через сад Оливии, стучат в ее дверь. Через пять минут они вернулись.

— Вы что, не арестуете ее? — послышался крик Марвел.

Патрульная машина медленно двинулась по улице. В ней не было Оливии Джонстоун.

Остаток рождественских каникул прошел без происшествий, но Марвел следила за мной, как за вором в магазине. Никаких «заскоков» на рынок или в библиотеку, никаких «подготовок к урокам». Правда, она почти перестала кричать на меня. Просто приказывала сделать то или это, как раньше, и всеми возможными способами показывала, что относится ко мне как к рабыне. Под Новый год она оставила меня одну сидеть с детьми, но четыре раза звонила и проверяла, на месте ли я. Мои звонки Оливии и сообщения на ее автоответчике оставались без ответа.