Охранник шагнул в нашу сторону, и она быстро отпустила мою руку. Встала, поцеловала меня в щеку, слегка обняла. Мы были одного роста, но я чувствовала, что она гораздо крепче, она была как канат, держащий подъемный мост.

— Собирай вещи, — прошипела мать мне в ухо.

Клер устало смотрела на дорогу. Из переполненных глаз скатилась слеза. «Двадцать семь названий слез». Нет, я не думаю так, не думаю. Я не дам промывать себе мозги. Это же Клер. Когда она поворачивала на автостраду, я положила руку ей на плечо, и она накрыла ее своей маленькой холодной ладонью.

— Я поладила с твоей мамой, как ты думаешь?

— Да, вполне. — Я отвернулась к окну, чтобы не лгать ей в глаза. — Вы ей очень понравились. — По щеке Клер опять скатилась слеза, я смахнула ее. — Что она вам сказала?

Вздохнув, она покачала головой. Включила дворники, хотя на стекле оседал только легкий туман, и выключила, когда они стали взвизгивать на сухом стекле.

— Сказала, что я права насчет Рона. Что у него роман. Я и так это знала. Только лишнее подтверждение.

— Откуда она может знать? — сказала я раздраженно. — Клер, ради бога, она же впервые вас видит.

— Все признаки налицо. — Клер захлюпала носом, вытерла его рукой. — Просто я не хотела их замечать. — Вдруг она улыбнулась. — Не беспокойся. Мы разберемся.

Сидя за своим столом под дурацкой пирамидой, держа в руках карманное зеркальце, я рисовала автопортрет. Обычной ручкой, не глядя на лист и стараясь не отрывать ее кончик от бумаги. В одну линию. Почти квадратные скулы, толстые неулыбчивые губы, круглые укоряющие глаза. Широкий датский нос, пакля светлых волос. Я рисовала себя, добиваясь полного сходства даже с закрытыми глазами, пока пальцы не запомнят необходимые движения, пока их последовательность не отложится в руке, пока собственное лицо не начнет мерещиться мне на обоях. Я — это не ты, мама. Я — это я.

Клер должна была пойти на пробы, сказала Рону, что пойдет, но потом попросила меня позвонить туда и сообщить, что она больна. Лежала в ванной с лавандовым маслом и крупным аметистом, залечивая душевные раны. Рон должен был вернуться в пятницу, но что-то ему помешало. Его возвращения домой были для Клер опорами, помогавшими ей протянуть от одной клеточки на календаре до другой. Если он не приезжал в обещанный день, опоры в клеточке не оказывалось, она хваталась за воздух и падала, разбивалась.

Мне удалось перехватить письмо матери, адресованное Клер. В нем был рецепт приворотного зелья, которое мать советовала подливать Рону в пищу. Все составляющие показались мне ядовитыми. Я нарисовала картинку поверх письма — клубок извивающихся змей, проткнутый угольником, вложила в новый конверт и отправила матери обратно.

В большой комнате запел Леонард Коэн, его Сюзанна вела Клер в дом у реки.

Я рисовала свое лицо.

К апрелю пустыня уже высосала весну из города, как промокашка чернила. Голливудские холмы были видны с неестественной резкостью, словно в бинокль. Нежные молодые листья сохли и сворачивались на жаре, загнавшей нас, размякших и потных, в дом с опущенными ставнями.

Клер достала из морозильника мешочек с драгоценностями и вывалила их на постель — пиратские сокровища, покрытые инеем. Ледяные нити нефритовых бус с золотыми пряжками, листочек окаменелого папоротника в янтарном кулоне. Я прикладывала их к щекам, заиндевевшие, холодные, продевала прядь волос в старинный хрустальный браслет — он свешивался на лоб, как чей-то прохладный язык.

— Это моей двоюродной бабушки Присциллы, — сказала Клер. — Она надевала его на первый бал в, «Уолдорф-Астории» [50] , прямо перед Первой мировой.

Лежа на кровати в одном белье, с потемневшими от пота волосами, она положила поперек лба браслет из дымчатого топаза. Между камнями были вставки из тонкой золотой цепочки, узорная застежка доставала кончик носа. Болезненная худоба ее бросалась в глаза — острые углы костей выступали на бедрах, ребра торчали, как у деревянного Христа. Из-под резинки трусиков выбился фабричный ярлык.

— Она была медсестрой в сражении на Ипре. Отважная женщина.

У каждого украшения, каждой бусины была своя история. Я выудила из сверкающей между нами горки кольцо с квадратным ониксом. На его гладкой черной поверхности сверкал крошечный бриллиант. Попробовала надеть, но кольцо было слишком маленькое, налезало только на мизинец, и то не дальше первого сустава.

— Чье оно было? — спросила я Клер, протягивая руку, чтобы она не поднимала головы.

— Прабабушки Матильды. Парижанки до мозга костей.

Хозяйка кольца умерла больше ста лет назад, но сейчас, держа его в руках, я чувствовала себя толстой, ширококостной и неотесанной. Дворняжкой. Глядя на оникс, я представляла черные, как сажа, кудри и острый язык прабабушки Матильды. Ее черные глаза подмечали бы все неловкости, ей не понравились бы мои руки и ноги, большие и неуклюжие. Я была бы слишком велика для изящных маленьких стульев и тонких фарфоровых чашечек с золотыми ободками — лось среди антилоп. Я протянула кольцо Клер, и оно легко скользнуло ей на палец.