Глядя в сад сквозь полоску стекла под жалюзи, рассматривая длинные тени от кипариса, от пальмы, тянущиеся по нестриженному газону, я думала — ну было бы ей шестнадцать, и что? Она не повторила бы ошибок, которые у нее были? Решила бы что-то исправить? Может быть, ей вообще не надо было ничего решать, просто жить, как живется в шестнадцать лет. Только она примеряла не ту одежду. Не того человека. Я не та, какой она хотела бы стать. Клер слишком нежная и хрупкая, моя жизнь раздавила бы ее, как давление на большой глубине мелководную рыбу.

Так она проводила большую часть времени — лежа на кровати и думая о Роне. Когда он приедет, есть ли у него другая женщина. Прикидывала, какие события и предметы оказывали негативное влияние, какие позитивное. Перебирала семейные талисманы, драгоценности женщин, которые что-то сделали в жизни, кем-то стали, или хотя бы находили в себе силы каждый день одеваться. Женщин, которые ни разу не целовали приемных дочерей, когда чувствовали себя бессмысленными, не позволяли сорнякам расти в саду, когда для прополки было слишком жарко.

Не надо уделять столько внимания своей тоске, хотела я сказать. Тоска не гостья. Не надо ставить ее любимую музыку, искать для нее стул поудобнее. Тоска — это враг. Я всегда боялась за Клер, когда она так открыто чего-то желала. Если человек начинает стремиться к чему-то изо всех сил, это наверняка отнимется у него, я знала по опыту. Мне не нужно было ставить зеркала на крышу, чтобы это понять.

Когда приехал Рон, ей стало легче. Клер встала, приняла душ, убралась в доме. Приготовила еду, гораздо больше, чем нужно, накрасила губы.

Вынула из проигрывателя Леонарда Коэна и поставила Тедди Уилсона, «Бейсн-стрит-блюз». По ночам они занимались любовью, иногда даже после ланча, — особенного шума не было, но я слышала тихий смех за закрытой дверью.

Однажды, рано утром, когда Клер еще спала, Рон в гостиной взял телефонную трубку. Звонила женщина, я тут же поняла это, глядя, как он стоит у столика в своих пижамных штанах, улыбается и теребит шнур мягкими пальцами. Она что-то сказала, и он рассмеялся.

— Камбала… Да все равно… Ну треска…

Увидев меня на пороге, он вздрогнул. От розовых гладких щек отлила кровь, потом прилила опять, еще ярче. Рон запустил руку в волосы, под пальцами побежали полоски белой кожи. Еще минуту он говорил — встречи, перелет, гостиница, потом записал все это в блокноте, вынутом из портфеля. Я продолжала стоять в дверях. Рон повесил трубку.

— Едем в Рейкьявик. — Он поддернул пижамные штаны. — Горячие источники с доказанным исцеляющим эффектом.

— Возьмите Клер с собой, — сказала я. Сунув блокнот в портфель, Рон застегнул его, закрыл на замок.

— Я все время буду работать. Ты же знаешь Клер — будет сидеть в номере и перебирать бредовые фантазии. Это был бы сплошной кошмар.

Хоть и неохотно, но я с ним согласилась. Зачем бы Рон ни уезжал — крутить романы, просто побыть подальше от Клер или даже, хотя вероятность и мала, в поте лица зарабатывать на жизнь, — эта поездка будет для Клер катастрофой, если он не сможет проводить время с ней. Клер не пойдет гулять по городу в одиночку, смотреть достопримечательности, она будет сидеть в отеле и думать, чем он занимается в этот момент, у какой женщины с ним роман. Будет просто мучить себя.

Но это не развязывало ему руки. Он же муж Клер, он несет за нее ответственность. Мне не нравилось, как он разговаривал по телефону с этой женщиной в собственном доме Клер. Я представила, как Рон сидит с ней в полутемном ресторане, так же мягко шепчет ей что-то соблазнительное.

Я облокотилась о косяк, чтобы Рон не мог вернуться в постель и сделать вид, что ничего не случилось. Он должен понять, что сейчас нужен ей. Сейчас его главные обязанности здесь.

— Клер недавно сказала мне, как она будет расставаться с жизнью, если захочет это сделать.

Это задело его, пробило брешь в невозмутимой добродушной мягкости. Рон стал похож на человека, не заметившего ступеньки на тротуаре. Или на актера, забывшего роль. Он опять запустил руку в волосы — тянул время.

— Что она сказала?

— Сказала, что отравится газом.

Рон сел в кресло, закрыл глаза, прижал ладони к лицу. Мягкие кончики пальцев сошлись над носом. Мне вдруг стало жалко и его тоже. Я хотела только обратить его внимание на происходящее, дать понять, что он не может просто так улететь, делая вид, что с Клер все нормально. Нельзя оставлять ее только на меня.