Бледно-зеленые огоньки вспыхивали по всей поверхности моря, везде, где появлялись хотя бы маленькие всплески волн. А вокруг Лазаря сияние вообще ходило ходуном.

– А от вас до самой Турции волны идут! – засмеялась Глаша. – Как от Дядьки Черномора.

Она забыла, что на ней нет купальника и что она собиралась поэтому не высовываться из воды. Она подплыла совсем близко к нему и провела рукой по зеленой волне, вихрящейся вокруг его плеча. Под ее рукой эта волна засияла еще ярче.

Он замер; волны вокруг него исчезли. Потом они появились снова, нет, не появились – взметнулись, в самом деле как от сказочного Черномора. И Глашу он, казалось, не руками обнял, а этими светящимися волнами.

– Я так хотел вас увидеть!..

Море сказало это ей, но у моря был его голос.

Они покачивались на фосфорических волнах, и все, из чего они состояли, было у них общее – и друг с другом, и с морем. Море волновало их единой волной, сплетало их руки и ноги, соединяло губы…

Лазарь провел мокрой ладонью по мокрой Глашиной щеке. Потом, забывшись, коснулся ее щек обеими руками, и они оба сразу же погрузились под воду, потому что она забыла о том, чтобы держаться на плаву, и он, получается, забыл тоже.

– Давайте-ка на берег! – сказал он, выталкивая Глашу на поверхность. – Утонем – вот нам и алые паруса!

Про алые паруса ей было понятно. Наверное, Ассоль высматривала эти паруса точно на таком же берегу, а может быть, даже прямо на этом берегу; так она подумала.

В ту минуту, когда они выбрались на берег, луна скрылась за маленьким облачком. На минуту стало темно снова. И хорошо: можно было не думать про купальник.

Но Глаша и подумать об этом не успела – все мысли улетучились у нее из головы.

Лазарь обнял ее совсем не так, как недавно в горах, и не так, как только что в море, – теперь его объятия были сильны, страстны. Волны ходили теперь словно бы внутри его тела. И прикосновение его губ к ее губам тоже было уже совсем не такое, как в воде, – не быстрое и прерывистое, а долгое и сильное.

Безудержно целовались они на темном берегу, и луна, вышедшая из-за облака и засиявшая ярче прежнего, не прервала их поцелуя.

Чтобы не отрываться от его губ, Глаша привстала на цыпочки. От этого она покачнулась, он почувствовал это и наклонился, чтобы она могла его обнять. В глазах у нее потемнело от того, как склонил он голову, или не от этого совсем – ах да не все ли равно! Тьма безлунная стояла у нее в голове и пронзительный звон – в теле.

Она лишь на мгновенье вынырнула из этой тьмы и звона, когда почувствовала, что поцелуй прервался. Лазарь разомкнул руки, и Глаша испугалась – почему, что случилось? Но он только потянул ее вниз, на себя – он уже лежал на спине, на мелкой гладкой гальке. Она легла на него. Он был такой широкий! Кажется, ей руки пришлось бы раскинуть, чтобы дотянуться от плеча его до плеча.

– Я думал, что все же не стану… что смогу… – услышала Глаша.

Что означают эти его слова, она не поняла. Да они и не словами были, а стоном. В следующее мгновенье Лазарь вдруг перевернулся – с таким же стоном, то ли горестным, то ли страстным. Как будто землетрясение прокатилось под нею, потом над нею – таким мощным, неостановимым было его движение.

Береговая галька еще не остыла после жаркого дня. Она была плоская, и лежать на ней было не больно, даже когда Лазарь всем телом прижал Глашу к этим теплым камешкам. Глаша и сама подалась к нему снизу, обхватила его шею руками. Ей показалось, что ее колени упираются ему в живот и что ему это, может быть, больно, – и она развела колени, обняла его и ногами тоже.

И в то мгновенье, когда она вот так вот его обняла – всем телом, – то почувствовала, что ее тело приняло самое естественное, самое для себя привычное положение, но какая же могла быть привычка, ведь все это с нею впервые, вообще впервые, и дрожь бьет ее от сжигающего желания, от новизны всего, что сейчас происходит, и если бы желание было хоть чуть-чуть менее горячим, то она, наверное, закричала бы от боли, потому что боль эта нестерпима…

Кажется, она все-таки вскрикнула; Лазарь вздрогнул и на мгновенье замер над нею. Но только на мгновенье – он уже не мог себя остановить, да и не хотел, наверное; это Глаша не столько поняла, сколько почувствовала.

Если бы небо упало на землю, она восприняла бы это как самое естественное явление. То, что происходило с ней сейчас, было одновременно и естественным, и сверхобычным – как будто выворачивался наизнанку белый свет.

Свет был не белым, а темным. Глаша замерла под вздрагивающим Лазаревым телом. Она испугалась, когда он стал так сильно биться. Ей казалось, что это – вот это, чем все завершается для него, – должно бы происходить с ним как-то иначе, и она подумала даже: вдруг ему плохо? Вдруг ему так же больно, как ей сейчас? Нет, не подумала она это, как-то иначе это в ней появилось.

Когда чувствуешь, что в тебя словно лава вливается, есть ли в тебе место мыслям в такую минуту?

Она не испытывала ни наслаждения, ни восторга, ни ослепительной чувственной вспышки – ничего, о чем читала во всех книгах, где описывалось вот это соединенье, соитие мужчины и женщины, полюбивших друг друга. Соитие это должно было стать самым сильным, самым главным моментом близости, но так ли это, Глаша не понимала. Она чувствовала только, что соединение их тел – это как-то… не совсем важно. Может быть, потому, что близость соединилась с болью? Нет, неважна была и боль – вообще ничто физическое не было важно; да-да, именно так.