Уговаривал он ее не только в первый день, но и на протяжении всего месяца, который она уже жила в колонии. Каждый вечер, приходя с работы – Лазарь руководил здесь слесарной мастерской, и даже целым цехом, как Глаша поняла, – он принимался за уговоры с упрямством, которое, кажется, только ей под силу было вынести.

– Глаша, – привел он недавно последний довод, – ты, может, думаешь, что тебе это дешевле выйдет, постоянно здесь жить, чем время от времени сюда приезжать?

– Здесь правда дешево жить, – согласилась Глаша. К тому времени она уже ознакомилась с ассортиментом местного магазина и выяснила у жены Николай Степаныча, сколько та платит за комнату, в которой живет на территории колонии вместе с мужем. – Но это не главное мое соображение.

– Тебе вообще не надо о деньгах думать, – сказал он. И объяснил несколько смущенно: – Я, понимаешь, когда вся моя бодяга началась, то многое на тебя перевел.

– Что ты на меня перевел? – не поняла Глаша. – Концерн?

– Нет, концерн бы мне ни на кого перевести не дали. – Он улыбнулся. Наивости ее улыбнулся, конечно. – Просто деньги. В разных банках.

– Как… в разных? – растерянно переспросила она.

– Ну, в один-то глупо было бы. В разных банках, в разных странах. Не то чтобы очень много, но тебе, я надеялся, хватит.

– О господи! – Она не понимала, расстроилась больше или рассердилась. – Лазарь! Да зачем же?!

– Затем, что вся эта жизнь – не для тебя, – отрезал он.

– Какая – эта?

– Вот эта, в которой надо горло друг другу рвать.

«То-то жена его решила, что я у нее еще что-то отнять собираюсь!» – вспомнила она.

Глаша хотела уж было высказать ему все, что об этом думает, но встретила его взгляд – и поняла, что ничего она ему не скажет.

Только любовь была в этом взгляде. Только любовь.

– Милый мой, милый… – Она губами поочередно коснулась уголков его глаз на широком отлете. – Что ж ты обо мне думал? Что я хрустальная, что ли, принцесса на горошине? На ладони ты меня думал держать, другой ладонью накрывши?

– А что? – Он закрыл глаза, прислушиваясь к ее поцелуям. – Так бы и держал, если б мог. – И, открыв глаза, сказал: – Ехала бы ты, Глаша, а?

– Куда? – поинтересовалась она.

– Да хоть куда. В Париж. В Лондон. Или в Венецию – тебе же нравилось в Венеции.

– Поедем мы с тобой еще и в Париж, и в Лондон, и в Венецию. Станем старичками – и поедем. Будем прогуливаться под ручку по Люксембургскому саду. Или на мосту Вздохов целоваться.

– Лучше целоваться, – тут же заявил он.

– Как скажешь. А пока я съезжу в Оленегорск и куплю набор кастрюль.

В Оленегорске Глаша купила не кастрюли, а одежду для Лазаря. То есть она купила ему одежду в первый же день, когда выбралась в Регду. Но теперь накупила ее очень много, и уже не что попало, лишь бы он робу снял, а вполне приличные джинсы, рубашку, полушубок, шапку; еле сумки застегнула.

Оленегорск вообще оказался симпатичным городком. Особенно незамерзающий фонтан Глашу удивил. Не удивил, а поразил просто: она стояла открыв рот и не понимала, как это при морозе в тридцать градусов хлещут вверх водяные струи. Пока словоохотливая местная жительница не указала на здание, рядом с которым и располагался фонтан. Здание оказалось ледовым дворцом, а горячая вода в фонтане – побочным продуктом охлаждения льда. Заодно собеседница объяснила Глаше, где у них тут самый лучший магазин; там-то она одежду и выбрала.

И всю дорогу до колонии думала, как расскажет Лазарю про горячий фонтан и про причудливые ледяные фигуры, в которые превращаются, опадая, его струи. Расскажет сразу же, как только он спросит: «Ну, расскажи, кроха, что было самое интересное?»

Она видела немало великих фонтанов – один Треви в Риме чего стоил! – но ни об одном ей не хотелось рассказать ему так, как об этом, из маленького заполярного городка.

Пройдя проверку и оказавшись наконец за воротами, Глаша чуть не волоком потащила свои сумки по протоптанной в снегу дорожке к избе, которую Лазарь снял три дня назад, как только освободил ее прежний, вышедший на волю хозяин.

Им очень повезло, что освободилась именно эта изба: она стояла на отшибе, предельно для колонии уединенно, и была крепкая, ладная; Глаша видела, что ее нетрудно будет сделать уютной.

Полярная зима давно уже вошла в полную силу. Это было самое гнетущее здесь – не снег, не пронизывающий ветер, не мороз, а сплошная тьма, в которой приходилось жить постоянно. Глаша замечала, что уныние несвободы, которое глубоко сидит в Лазаре, связано с этой тьмою очень крепко.

Разогнала бы она для него эту тьму, если бы могла. Но не могла, вот ведь что.