— И что с ними происходит дальше? — говорит Астрид.

— Наверное, птицам достаются, — отвечает женщина. — Думаю, трутни изо всех сил цепляются за пчел, стараются ухватиться лапками за стенки улья, пока им откусывают крылья. Ну, ничего, пока им ничего не угрожает, — продолжает она. — Лето только началось.

Надо же, прямо знатный пчеловод. А теперь эта чудачка засвистела. Засунула руки в карманы и чешет себе по дороге чуть впереди Астрид, насвистывая как мальчишка. Получается, Астрид идет по незнакомой дороге с незнакомым человеком, ее мобильник погребен в мусорном ведре, и значит, ее местопребывание установить невозможно.

— Откуда вы узнали, что я Астрид? — выкрикивает она вслед незнакомке, прямо в затылок.

— Ну, это просто, — отвечала та. — Мне сказал тот мужчина.

— Какой мужчина? — спрашивает Астрид.

— Ну тот. В вашем доме, — отвечает женщина. — Который тебе не отец. У меня тоже нет отца. Я его вообще никогда не видела.

Астрид уронила обкусанное яблоко, и оно откатилось к самому краю дороги. Она чуть не выпустила из рук камеру, но в последний момент прижала к себе и не дала упасть. Она остановилась. Встала посреди дороги как вкопанная.

— Машина! — говорит незнакомка — и правда, им навстречу из-за поворота выезжает машина. Астрид отпрыгивает в сторону. Она пытается собразить, что она успела до сих пор сказать вслух. Да ничего! Она даже не заикалась про отца, или не-отца. Мимо проносится машина, Астрид чувствует мощный порыв ветра. Она еще некоторое время слышит рев мотора, он стоит в ушах и в глазах, хотя и ветра-то никакого нет, и шум уже стих, а на дворе все тот же спокойный солнечный обыкновенный июньский день.

А девушка идет дальше.

— Догоняй, если не передумала, — кричит она не оборачиваясь.

Она ушла вперед довольно далеко. Астрид побежала. Она почти догнала незнакомку, и тут ее осенило. Весь смысл просыпания раньше всех на рассвете — это что вокруг нет ни души, только одна Астрид, зевающая, полусонная, можно высунуться из окна, положив локти на подоконник и заснять занимающийся рассвет. А вокруг лишь воспрявшие птахи, да деревья чуть колышутся на ветру, поводя кронами, ни единой машины на дорогах, сколько хватает глаз, ни лающих собак, ни-че-го. Но однажды утром Астрид, глядя в видоискатель камеры, между прочим, на максимальном увеличении, видела ее.

Ее.

Да, это была она.

Там, далеко, на крыше машины — белой машины, сидела женщина, Астрид уверена, что машина была белая, припаркованная у самой кромки леса. У нее вроде был бинокль, или такой прибор, что используют люди, наблюдающие за птицами или вообще за природой. Забавно — она смотрела на единственного человека, который не спал в этот момент, а тот, как ни смешно, просто невероятно, смотрел на нее, и теперь, когда Астрид нагнала незнакомку, та продолжает как бы недавно прерванный разговор, и Астрид как бы само собой понимает, о чем речь.

— И вот что. Если ты кому-нибудь скажешь, я тебя прибью, — говорит женщина. — Я серьезно, не думай.

Тут она оборачивается и глядит на Астрид. И начинает хохотать, словно что-то привело ее в дикий восторг, что-то настолько смешное, что она не может сдержаться. Она дурашливо вытаращила глаза, и Астрид понимает, что незнакомка передразнивает ее, что это у нее, у Астрид, такой обалдевший вид. А она действительно вытаращила глаза, да так, что, кажется, они сейчас выскочат из орбит.

Незнакомка, все еще смеясь, протягивает руку, уверенно кладет ее Астрид на макушку и дважды крепко похлопывает.

— Эй, дома есть кто? — говорит она.

Пройдет много времени, а Астрид по-прежнему будет ощущать это местечко. Это ощущение на макушке будет совершенно иным, чем в других частях тела, словно рука незнакомки по-прежнему там.

Это типа явное начало…

…и оно означает конец всего. Он тоже сложил эту мозаику. Они взяли чью-то голову. Приставили к другому телу. Потом разослали всем по электронке. Потом она покончила с собой.

За окном какой-то шум — птицы. Это стрижи. По вечерам они всегда шумят. Птицы, фигня какая. И вечер тоже фигня. Взяли ее голову. Приставили к другому телу. Разослали всем из адресной книги. А она покончила с собой.

Был вторник. Просто вторник. Магнус знает, что у него больше не будет «просто вторников». А ведь раньше это были просто дни недели, и все было как всегда. Сейчас невозможно представить, как это — «как всегда». Они шли по коридору, потом спускались по главной лестнице и снова шли по коридору как в самый обычный вторник. На нем была одежда, которую он надел утром. Какая-то одежда. Одежда и есть одежда, ничего больше — так было раньше. Он был в этих носках? Ну уж точно в этих самых брюках. И в этих ботинках. Ведь это школьные брюки и школьные ботинки… Это была просто шутка! Они все ржали, представляя, как будет прикольно. И он ржал. Он-то и открыл, так сказать, перед ними «дверь». Он до сих пор помнит мощный толчок двери класса, когда та пошла обратно. Они воспользовались новым сканером. Впрочем, это сумел бы и ребенок, даже на старой технике. Но те двое ни хрена не разбирались. У них бы ничего не вышло, если бы он не показал. Сначала они сканировали ее фотку. Потом ту вторую фотку. Потом перетащили ее голову к той картинке. И разослали jpeg по всем адресам. А потом пошла обычная жизнь — с ее заботами о шмотках, ботинках, со школьными коридорами, домом, днями недели, день за днем, неделя за неделей. И в один прекрасный день она покончила с собой.