Дверь внезапно распахнулась, и в машинное отделение ворвалась доктор Барлоу, свирепо комкая в руке свернутую карту.

— Капитан — глупец! — заявила она. — Корабль полон идиотов!

Дилан отдал ей честь.

— Но яйца горячие, как тосты, мэм.

— Что ж, это радует, хотя в данных обстоятельствах совершенно бессмысленно. Он собирается возвращаться во Францию!

Доктор Барлоу рассеянно подняла взгляд.

— А, это вы, Алек. Надеюсь, что ваша шагающая машина в лучшей форме, чем этот несчастный корабль.

Алек поклонился.

— Боюсь, что нет, доктор. Мастер Клопп говорит, что мы не сможем поставить ее на ноги.

— Неужели все так плохо?

— Увы. На самом деле я пришел спросить, не возьмете ли вы нас с собой.

Алек уперся взглядом в носки своих ботинок.

— Если, конечно, ваши технические возможности позволяют взять добавочный вес пяти человек.

Доктор Барлоу начала постукивать свернутой картой по ладони.

— У нас больше нет проблемы с перевесом. Запасы пищи на исходе, в том числе и ваши — мы все скормили животным.

Она выглянула в иллюминатор и добавила:

— И наша команда сильно поредела.

Алек кивнул. Он видел тела погибших летчиков и людей, копающих могилы в твердом, как камень, снегу.

— Но ведь Франция не нейтральная территория, — сказала леди. — Вас захватят как военнопленных.

— На этот счет у меня есть просьба. Алек глубоко вздохнул.

— Дилан сказал, что вы приземлитесь в какой-то случайной точке. Тогда мы тихо уйдем.

— А мы ничего не заметим, — добавил Дилан.

— Это может сработать. — Доктор Барлоу задумчиво кивнула. — И мы вернем тебе долг, Алек, но боюсь, что решать буду не я.

— Вы говорите, что капитан не видит другого выхода, кроме возвращения?

— Капитан — идиот, — повторила леди с горечью. — Он отказывается завершить нашу миссию. Не хочет даже попытаться! Если мы можем лететь по ветру во Францию, то с таким же успехом можем лететь и в Османскую империю. Вопрос только в том, чтобы поймать подходящий ветер.

Она помахала свернутой картой.

— А воздушные течения в Средиземноморье прекрасно известны.

— Все не так просто, мэм, — заметил Дилан и, кашлянув, добавил: — Вообще-то наше место назначения — военная тайна.

Доктор Барлоу мрачно взглянула на яйца.

— Если и тайна, то совершенно бессмысленная.

Алек нахмурился. Интересно, зачем Левиафан направляется в Османскую империю? Турки были мусульманами, а потому фанатичными противниками дарвинистов. Они много столетий враждовали с Россией; султан с кайзером были старыми друзьями. Фольгер всегда говорил, что рано или поздно турки вступят в союз с Германией и Австро-Венгрией.

— Но ведь сейчас Османская империя — нейтральная территория? — спросил он осторожно.

Доктор Барлоу вздохнула.

— На данный момент — да. Но это может измениться в любую минуту, а значит, каждый день промедления для нас катастрофа. Годы работы впустую!

Алек слушал ее вполуха, обдумывая новый вариант развития событий. Османская империя — отличное место, чтобы спрятаться. Обширное и могущественное государство, где несколько золотых монет решат любые проблемы. Конечно, там наверняка полно немецких шпионов, но, по крайней мере, в момент приземления он не будет считаться военнопленным.

— Доктор Барлоу, не будет ли наглостью с моей стороны спросить, в чем заключается ваша миссия?

Она бросила на него насмешливый взгляд.

— Я не могу выболтать все наши военные секреты, но вам должно быть очевидно, что я не военный, а ученый.

— И дипломат?

Доктор Барлоу улыбнулась.

— Постольку поскольку.

Алек снова бросил взгляд на ящик. Какое отношение имеют яйца к дипломатии? Впрочем, важно другое: доктор Барлоу пойдет на любой риск, чтобы доставить их в Османскую империю.

И тут Алека озарила смелая идея.

— А что, если я дам вам двигатели? Доктор Барлоу подняла бровь.

— Извините?

— На шагоходе имеются два мощных двигателя. Оба в хорошем состоянии.

Несколько мгновений леди молчала, а потом повернулась к Дилану.

— Это возможно, мистер Шарп? Мальчик ответил озадаченным взглядом.

— Уверен, что они достаточно мощные, мэм. Но они чертовски тяжелые! И все эти механизмы — настоящая головоломка. Пока их разберут, соберут заново и запустят, пройдет сто лет, а у нас мало времени.