– Ничего не понимаю, – Тээле пожимает плечами.

– Ну чего там понимать!

– Нет, веришь ли, Йоозеп, я действительно не понимаю, о чем ты говоришь. Видишь ли, если я завтра тебе эти слова припомню, ты и сам удивишься, как это тебя угораздило наговорить такое. Будь умницей, надень кольцо на палец, не придуряйся!

– Я это кольцо больше не надену, – возражает Тоотс.

– Ну что же, поступай, как знаешь.

– Именно так я и поступлю.

После этих слов разошедшийся жених берет кольцо со стола и забрасывает его за шкаф.

– Так, – произносит он после этого героического деяния, – теперь ты можешь сидеть здесь, сколько твоей душе угодно, хоть тридцать дней, а вернее, до тех пор, пока в голову тебе не придет какая-нибудь новая блажь. Прощай! Да здравствуют холостяки!

– Да погоди ты, Йоозеп, – произносит Тээле вслед уходящему Тоотсу. – Не пори горячку! Куда ты бежишь?

– Ну, что еще? – спрашивает жених, приостанавливаясь.

– Подойди поближе, не могу же я кричать через всю комнату. Иди ко мне, сядь, вот сюда, на стул, я тебе кое-что скажу.

– Очень интересно!

– Интересно, и еще как! – усмехается дочь хозяина хутора Рая и кладет руку на плечо жениха. – Видишь ли, Йоозеп, ты сказал, что я могу сидеть здесь хоть тридцать дней, не так ли?

– Хм-хью-хьюх. Ну?

– А если мне захочется посидеть тут немного дольше… ну, к примеру, тридцать лет? Что будет тогда?

– Тогда ничего не будет, – повторяет Тоотс недавний ответ Тээле.

– Хорошо же, ну а если я привезу сюда свое пианино, свои книги, свой шкаф и буфет, и… Оо, у меня найдется еще много красивых вещей! Да, да. И если я по вечерам стану играть для тебя на пианино и петь, и почитаю вслух какую-нибудь книгу, а иной раз… так, мимоходом… и поцелую…

В то время как девушка говорит, ее голова все склоняется и склоняется к молодому юлесооскому хозяину, пока выбившийся из прически локон не касается его лба.

– И если мы вместо старого хуторского дома построим новый, побольше и покрасивее… разведем яблоневый сад… пригласим Лесту и Лутса провести у нас лето, и они станут читать нам свои новые стихи и вторую часть повести «Весна»… Как ты думаешь, дорогой Йоозеп, что будет тогда?

– Ну да… и если на тебя снова накатит какая-нибудь блажь…

– …тогда я научу своего любимого Йоозепа, как ему себя вести, если у Тээле испортится настроение.

– Ну до этой премудрости я когда-нибудь и своим умом дойду.

– Тем лучше! Тем лучше! А теперь сделай свое лицо чуточку приветливее и улыбнись… так, хотя бы уголком рта… Так, так, так. Вот видишь, дело начинает двигаться, лед начинает таять. Ну, еще немножечко… все понемножечку да понемножечку, тогда…

– Тогда?

Вместо ответа жених получает от невесты такой сладкий поцелуй, какого, насколько он помнит, никогда прежде не получал. Под потолком пролетает некий маленький ангелок, в знак одобрения кивает своей крохотной кудрявой головкой, словно бы подтверждая, что наконец-то дела в задней комнате хутора Юлесоо опять в порядке.

Внезапно Тээле высвобождается из объятий жениха и испуганно восклицает:

– А кольцо?

– Ну да, видишь теперь, Тээле! – укоряет жених. – Видишь, к чему приводят твои причуды! Черт знает, найдем ли мы это кольцо? Никогда не надо капризничать!

– Чего не надо, так это – читать нотацию и поминать старое, – Тээле прикрывает жениху рот своей красивой рукой. – Посвети мне, я отыщу твое кольцо сама.

Много смеха и шуток звучит этим вечером в передней комнате юлесооского хутора. Никто из присутствующих даже и не догадывается о том, что совсем недавно происходило во второй половине дома. Киппель наконец-то «заполучил» будущую красу и гордость хутора Юлесоо и разглагольствует, не зная границ. Теперь и он тоже присмотрит себе где-нибудь тут, в паунвереских краях, какую-нибудь вдовушку побогаче и заделается образцовым супругом, холостяцкая жизнь ему, всеконечно, уже поднадоела. Нет, в конце концов, он и землепашцем может заделаться, если обстоятельства того потребуют, при этом он, само собой, разумеется, может продолжать и свое торговое дело, ведь компаньон Энгельсвярк вряд ли легко согласится его, Киппеля, отпустить.

Даже и Лутс вдруг постигает ту непреложную истину, что человеку быть одному негоже, что все ж таки надо бы… Не то живешь на свете каким-то ополовиненным, идешь по жизни сикось-накось, словно однобокий. Голова, что ни день, оголяется все больше, скоро станет как куриное яйцо – тогда будет уже поздно планы строить, тогда ты вряд ли еще «поразишь» кого-нибудь своим голым черепом. Ослепить можно, но поразить нельзя.

Лысый писатель заглядывает разок в пивную кружку, словно бы ищет там ответ на некую загадку, отхлебывает два-три глотка и продолжает свои рассуждения.