— И то верно, — кивнул Савелий. — Чо мы будем ждать тебя? Тропа утоптана — слепой дойдет по ней, не то что зрячий. Ежели тигрица где-нито рявкнет в стороне, или свежий след ее подсечешь — не бери в голову, не тронет она тебя, ну, стрельни для острастки пару раз и дуй своим ходом. Евтею скажи, чтобы сруб со всех сторон снегом бы привалил, а то сквозняк снизу, не дай бог, простудится зверь.

— А слышь-ко, Савелий! Погодь! Чуть не забыл — сухостойная голова, — остановил пасечник уже взявшегося за дверную скобу Лошкарева. — Там-отко, в Гнилом ключе, куда тигрица, говоришь, направляется, в самом верхотурье скала по-над ключом — изюбринные отстои там да солонец природный. Ну дак, чуть ниже скалы, у развилки, зимовейка имеется. Гости мои туда все ходют белку промышлять, про солонец-то я им не говорю — испоганют! В прошлую осень в зимовейке бывал я, а в энту осень не довелось, краем уха слыхал, что стояли там какие-то охотники. При мне посуда была там, пила, топор, дровишек оставлял я изрядно и все такое протчее, как подобает. Ежели нужда приспичит — имейте зимовейку на примете.

— Вот за это ишшо раз спасибо, Еремей Фатьянович! — с чувством поблагодарил Савелий.

— Вовсе не в подошве дело, — пренебрежительно сказал Павел, когда вышли на дорогу. — Просто побоялся Юдов идти ночью по тигриной тропе, решил белого дня дождаться.

— Знамо дело — испугался, — согласился Савелий. — Обувка у него, видал я, в полной исправности. Трусоват, трусоват, чо там говорить...

— А ты тоже, отец, хорош! — упрекнул Николай. — Зачем ты ему про тигрицу сказал? Только масла в огонь подлил.

— Ишшо чего! Я бригадир, мое дело упредить — пушшай настороже будет.

— Да он и так сейчас по следу будет идти со взведенным курком, без твоего упреждения!

— Ну и пушшай идет! Мое дело — упредить... Да и чо пристал ты ко мне со своим Юдовым?! — неожиданно разозлился Савелий. — Юдов! Юдов! След он показал нам не задарма, не за спасибо, — ворчал Савелий. — Слыхал, как вечером он, узнавши про то, что тыщу двести за тигра платят всего, сразу разочаровался? Даже челюсть у него отвисла. — Савелий засмеялся, раскашлялся и передразнил Юдова: «Всего тыщу рублей? На всех тыщу рублей? У-у-у, а говорили десять тысяч!» Слыхал — нет? Десять тыщ ему подавай! Широконько рот раззявил... Тьфу! — Савелий громко плюнул в темноту и замолчал.

Так до самого тигриного следа и шли молча. Там и застал их рассвет...

— Ну вот, полюбуйся! — тревожно воскликнул Савелий, указывая на тропу. — А ты даве упрекал меня: дескать, масло в огонь подливаю... Вот полюбуйся — сёдни ночью она по нашим следам уж прошла. Вот те и масло! Небось к Евтею уже подходила? Хреново ему без собаки! Чуть задремлет — она и сруб разворотит...

— Ничего, отец, сегодня она еще не осмелится близко к срубу подойти, а завтра они с Юдовым дежурство установят, — успокоил Николай.

— Вся надежда, что вдвоем, — вдвоем-то укараулят, поди?

Ключ Гнилой вполне оправдывал свое название; тигрица петляла, запутывая следы, и охотникам несколько раз пришлось пересечь болотистую, захламленную валежником пойму. Переходя ее последний раз, Савелий, споткнувшись, упал на валежину — лицо защитить успел, но стекло на часах разбил вдребезги. Это происшествие так расстроило его, что, выругавшись и плюнув с досады, он тотчас отстегнул часы и, широко размахнувшись, зашвырнул их в чащобу. Но, видно, правду говорят: «Одна беда не ходит, за собой другую водит». В полдень из-под самых ног у Павла выпорхнул рябчик. От неожиданности парень отпрянул, Барсик рванулся, вырвал у него поводок и начал ошалело гоняться за перепархивающей с места на место птицей.

— Чо стоишь, рот раззявил?! — злобно вскричал Савелий. — Лови собаку, лови!..

Не двигаясь с места, Павел пристально смотрел на злобно кричащего, размахивающего руками Савелия, и в душе его, как снежный ком, нарастало протестующее чувство.

— Чо стоишь? Чо стоишь? Собаку выпустил, ишшо и глазами лупает! Беги лови! Тигролов! Ишшо молоко на губах не просохло...

Гнев Павла сменился обидой. Ему хотелось сказать Лошкаревым что-нибудь обидное, махнуть рукой и уйти, хотя именно сейчас, как никогда, надо было удержаться...

— Тебе не тигров ловить — телят пасти!.. Ишшо и глазишшами лупает. Нахально втесался... Савелия Лошкарева решил заменить? Не надейся! Савелий Лошкарев таких заместителей видал-перевидал...

Павел с надеждой посмотрел на Николая, но тот не только не намерен был останавливать несправедливый гнев отца, но, как показалось Павлу, даже подбадривающе кивал ему. Именно от этого, от усмешки, которую он заметил в глазах Николая, Калугин неожиданно для себя начал успокаиваться, смутно догадываясь, что именно в этом спокойствии и вся его сила, а в следующее мгновение он уже знал, что сказать Лошкаревым.

— Пожалуйста, не кричите на меня, Савелий Макарович. Я вам такого повода не давал и унижаться перед вами не стану. Не пришелся ко двору, так и скажите об этом спокойно, без крика. Ловите тигров с Юдовым и с Непомнящим. Сейчас я Барсика поймаю, вот он, кстати, и сам бежит сюда, и пойду домой, чтобы больше не раздражать вас своим присутствием.

Павел поймал за ошейник подбежавшего с виноватым видом пса, погладил его и, привязав поводок за тонкую елочку, скосив глаза на опешившего Савелия, снял рюкзак, развязал его и принялся выкладывать на снег продукты и мешочек с винтовочными патронами.