— Вот вам ваши патроны. Продукты мне тоже не нужны... — И вдруг Калугина ожгла мысль: «А что, если Лошкаревы примут капитуляцию, а потом в поселке извратят действительные события, обвинят меня в трусости или даже в подлости — как быть тогда? Ну и черт с ними! Пусть говорят, что хотят, но не будет по-ихнему, не будет!» Калугин вытряхнул на снег содержимое рюкзака, собрал в него свои личные вещи, вскинул на плечи и, не взглянув на Лошкаревых, с веселым облегчением, словно освободившись от неприятной повинности, торопливо, искренне не желая, чтобы его останавливали, пошел вниз по ключу, намереваясь прямым курсом выйти к пасеке...

— Сто-ой! Ты энта чо удумал? Правду, что ль, уйти-то собрался? — тревожно и растерянно окликнул Савелий. — Ишь какой обидчивый — слова ему сказать нельзя... Охолонись-ка маленько! Тигру-то кто ловить будет?

Неохотно остановившись и поняв, что теперь ему уйти уже не удастся, не зная к добру это или к худу, Павел обернулся к Лошкаревым:

— Я, Савелий Макарович, абсолютно серьезно высказал мнение свое. И желание ваше выполнил: вам нужно было, чтобы я ушел с вашей дороги — вот я и ухожу. По-моему, вы должны быть довольны, да и мне, если честно признаться, надоело недовольство ваше на себе испытывать. Если бы не Евтей Макарович, то давно бы и отстал я от вас, только на его доброте и держался. — Павел, отвернувшись, вновь собрался идти.

— Стой, Павлуха, стой! Ежели ты уйдешь, мы ведь вдвоем с Николаем тигру-то не осилим, значит, и нам уходить надобно? А друг-то твой, Евтей Макарович, чай, на тебя надеется, что не подведешь. А ты, вишь, како время выбрал выгодно для себя... Кабы знали мы, что так-то ты сделаешь, не стали бы и надеяться, взяли бы Юдова. Не-ет, сиз голубь, залетел в нашу голубятню, вот и сиди смирно — терпи... — Савелий сердито взглянул на Николая, что-то тихо сказавшего ему. — Нет, сиз голубь, давай-ка повертай назад, складывай котомку да и айда быстрей тигру догонять. Погорячились, повздорили, да и забудь про то. Вот поймаем тигру, сделаем дело, тогда и гуляй себе на все стороны, избавляйся от нашего лошкаревского гнету... — В голосе Савелия уже не было растерянности и просительных ноток, он уже не сомневался в том, что Павел останется. — Ну дак чо, Павлуха, хватит дуться поди? Чего промеж людей не бывает, иной раз и полаешься зазря, а дело-то надобно завершить — как ты думаешь?

— Я думаю, Савелий Макарович, вы совершенно правы, — удрученно согласился Павел. — Надобно поймать тигра — это верно. — И, тяжко вздохнув, пошел к радостно приплясывающему на привязи Барсику.

После ссоры, обычно всегда идущий впереди, Павел демонстративно уступил тропу Николаю, пропустил вперед себя и Савелия.

Бригадир, чувствуя вину свою, то и дело оглядывался на Павла и с наигранной веселостью рассказывал охотничьи байки. Но Павел не слушал. Наигранно-веселый голос старика раздражал его. Очень кстати тигриная тропа завела охотников в буреломник. Савелий замолчал, перелезая через валежины. Вскоре сквозь деревья по ту сторону ключа увидели крутую скалистую сопку, о которой говорил утром пасечник. Перейдя ключ, тигрица полезла прямо на крутяк, след ее, освещенный низко стоящим солнцем, хорошо просматривался снизу. Николай, нерешительно потоптавшись у подножия сопки, двинулся по следу.

— Николай! Давай лучше обойдем эти скалы, — предложил Павел. — Вон там справа хороший прямой распадок, по нему и поднимемся до самой вершины, там и подсечем опять тропу...

Не оборачиваясь, молча и упрямо Николай продолжал карабкаться вверх.

— Савелий Макарович! Ну скажите вы ему! Зачем мы полезем на скалы? Там и шею недолго свернуть, а главное — смысла нет, обойти ведь можно...

— Так-то оно так, — кивнул Савелий, оценивающе поглядывая на скалы. — Хреновое место, ну дак чо теперь, вишь, он же ведущий, стало быть, куды он, туды и мы. — И с кряхтеньем неохотно стал подниматься за сыном.

«Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет». Павел хотел сказать об этом вслух, но Лошкаревы уже карабкались вверх, и, махнув рукой, Павел полез вслед за ними. Снизу подъем казался вполне доступным; здесь же, наверху, сразу почувствовалось, что он не только крут, но даже опасен. Это, вероятно, давно уже понял и Николай, но, утешая больное самолюбие, продолжал карабкаться выше и выше. Еще не поздно было повернуть вправо, пройти немного по крутому склону и выйти к распадку. Павел и хотел об этом крикнуть Николаю, но в то же самое мгновение тот, взмахнув руками, упал, стремительно заскользил вниз, сбив с ног Савелия, успевшего тотчас за что-то ухватиться, и, перевернувшись через голову, потеряв карабин и шапку, ударился ногами о выступающую из-под снега каменную глыбу — на ней и удержался. Павел, стоявший недалеко от глыбы, увидел, как, пытаясь подняться на ноги, Николай тотчас сник и болезненно поморщился.

— Ну чо там у тебя, сынок, не зашибся? — тревожно спросил Савелий.

— Кажется, ногу сломал или вывихнул, — мрачно сказал Николай. — Фу-ты, черт, сплошное невезенье...

— Да ты чо тако балаболишь? Правду, что ли? — Савелий лег на бок и, тормозя ногами, волоча за собой упиравшегося Амура, торопливо подполз к Николаю. — Ишшо чего удумал? Правду — сломал? — вновь с тревогой спросил Савелий, заглядывая сыну в лицо. — Может, просто зашиб — отойдет ишшо? Ну-ко приступи.

— Да я уж приступал, отец, — невозможная боль! Ты не суетись, пожалуйста. Что сделано, то сделано, теперь надо подумать, как выбраться.

«Надо было мне, дураку, не капризничать, а вперед идти, вот и не случилось бы этого», — подосадовал на себя Павел и, подойдя к Лошкаревым, с искренним сочувствием сказал:

— Сегодня весь день кувырком: Савелий Макарович часы разбил, поругались из-за пустяка, теперь вот с Николаем беда случилась.

— Уж так оно повелось, — растерянно озираясь, сокрушенно вздохнул Савелий. — Завсегда так: пришла беда — отворяй ворота... Как же быть нам теперь? Нодью тут не из чего даже сделать. Костыли из березы вон вырубить, да попробуй на костылях до нодьи...