Шрифт:
— Вождя?
Ректор вздохнул, оглядел кабинет и обнаружил стакан чая.
— Да-да… — Он потянулся и сладко хлебнул чайку.
— А какого вождя вы имеете в виду? — попытался поддержать беседу Кантарович.
Рунге досадливо покачал головой:
— Эх, молодой человек, я уже пережил всех до единого вождей! Владимира Ильича, Льва Давидовича, Иосифа Виссарионовича, Лаврентия Павловича, Георгия Максимилиановича, Никиту Сергеевича и, конечно же, Леонида Ильича. А после него вождей-то и не было. Так, не пойми что…
Академик опасливо оглянулся.
— Ну, разве что Юрий Владимирович что-то попытался…
На самом деле Рунге считал, что это была попытка с негодными средствами. Вместо крайне важной уже тогда либерализации науке и ему лично засекретили большинство тем и проектов. До сей поры разгребать приходится. Но говорить все, что он думает, вслух было необязательно.
— Но и Андропов со своей манией дисциплины палку перегнул… — сказал он главное, — явно перегнул…
Алек закивал головой:
— Вы совершенно правы, Илья Иосифович! Но ведь и сейчас — полное безобразие. Вот был я сегодня у Черкасова…
При одном упоминании имени зама по режиму старик насупился и стал машинально причмокивать неудобным протезом. Борис Васильевич, фактически навязанный ему министерством и Лубянкой, регулярно пытался вмешаться в научную деятельность института. Это раздражало.
— Что там еще? — поморщился он. — Бойцы невидимого фронта продолжают классовую борьбу?
Алек закивал и принялся объяснять:
— Что-то вроде этого. У нас горит план на следующий год. Необходимо утвердить. Точнее даже — подтвердить, — тут же поправился Алек.
Рунге поджал губы. Алек Савельевич очень своевременно поправил себя. Академик хоть и был почти в маразматическом состоянии, но четко знал, что утверждать имеет право только научный совет и он, бессменный ректор института. Любая попытка присвоения этих полномочий расценивалась им как недружественный шаг. Со всеми вытекающими…
— Так, — сурово прокашлялся он, — и что же вы хотели подтвердить?
— Всего лишь план публикаций на следующие три квартала, — пожал плечами Алек и приготовился открыть картонную папку.
— А что сказал ученый совет? — поправил очки Рунге. — Напомните.
— Ученый совет, прошедший… — Алек открыл папку и сверил дату, — две недели назад, утвердил план издания и переиздания работ по представленному списку. Вот, кстати, и списочек.
Алек пододвинул ему папку, раскрытую на нужном месте, и Рунге надвинул очки. Глянул в бумаги и тут же отпрянул, упершись трехкратно увеличенными глазами в Кантаровича. Губы отчаянно задвигались.
— Что это значит?! Это как понимать?! — ткнул он пальцем в красные линии и кресты: художества зама по режиму превратили серьезный документ в карикатуру.
— Как видите, — Алек изобразил отчаяние, обиду и беспомощность. — Такое вот отношение к делу…
Академик налился пунцовой краской и ткнул пальцем в визу ученого совета, которая была почему-то обведена красной линией, а рядом нахальной дугой изогнулся знак вопроса.
— Кто это сделал?!
Лицо Алека Савельевича стало сухим и отстраненным.
— Борис Васильевич Черкасов. Ваш заместитель по режиму.
Игрушки
Алек видел, что Рунге растерялся. Он, конечно же, имел право отменить любое решение своего зама, даже по режиму. Но, с другой стороны, он определенно побаивался, и даже не столько прямой ссоры, сколько возможных последствий жалобы Черкасова своим «другим» начальникам. Слово «Лубянка» никогда академику не нравилось.
«Пора», — понял Кантарович и аккуратно пришел на помощь:
— Насколько я понял из нашей беседы, Черкасов не против указанных публикаций в целом…
— Правда? — Взгляд ректора вспыхнул явной надеждой на благополучное разрешение назревающего конфликта.
— Да-да. Он сказал, что очень прислушивается к вашему мнению и уважает решение ученого совета, — безбожно врал Алек.
Старый академик залился краской и удовлетворенно причмокнул.
— Это хорошо. Правильно.
Алек убедился, что ничего более сказано не будет, и перешел к решающей фазе своего плана: