Однако у этого вида было мало шансов на выживание. Спустя четыре года после того, как дядя Уолтер показал нам свое маленькое трио, численность всей искусственной популяции, когда-то достигавшая десяти особей, упала до трех — той самочки, которую мы видели еще в младенчестве и с которой трудно было связывать большие надежды, и пары во Франкфурте. Потом, как-то зимой, франкфуртская самка умерла; а ее друга-самца, тоже не очень сильного и никогда не знавшего лесных дебрей, где жили его предки, посадили в герметическую клетку и реактивным самолетом, в сопровождении опытных ветеринаров, отправили в Лондон.

Так дядя Уолтер стал хранителем последней пары антилоп Хоффмейера, а следовательно, несмотря на свой низкий статус, фигурой довольно значительной и истинным наследником Хоффмейера — если и не в академическом плане, то в личном.

"Хоффмейер, — повторял мой дядя в те вечера, когда мы пили у него чай, — Хоффмейер… мой друг Хоффмейер…" Его жена поднимала глаза и поспешно пыталась сменить тему. И мне чудилось, будто я вижу щель в его не так уж ладно сидящих доспехах.

Когда я впервые приехал в Лондон после получения степени, мне предстояло прожить с дядей около четырех месяцев (возможно, вернее было бы сказать "последние четыре месяца"). Это произошло вскоре после кончины тети Мэри, вызванной каким-то скоротечным недугом. Я получил работу в политехническом институте на севере Лондона, и родители договорились с дядей Уолтером, что, пока я не встану на ноги и не подыщу себе квартиру, его наполовину опустевший дом в Финчли будет также и моим. Я принял это одолжение, но на душе у меня было неспокойно.

Дядя Уолтер встретил меня с угрюмой вежливостью. Во всем доме с его многочисленными следами женского присутствия, рассеянными среди книг и пепельниц, витал дух невосполнимой утраты. Мы никогда не говорили о тетке. Мне не хватало ее печенья и лимонных пирогов. Дядя, все кулинарные познания которого были связаны с приготовлением корма для его любимых копытных, поглощал огромные количества недоваренных или вовсе сырых овощей. По ночам — наши спальни выходили в один коридор — я слышал, как он рыгает и переливчато храпит в большой двуспальной кровати, которую прежде делил с женой, а позже, под утро, что-то торжественно бормочет во сне — или не во сне, поскольку теперь у него все время был отрешенный вид человека, ведущего непрерывный внутренний разговор с самим собой.

Однажды в три часа утра, заметив свет в ванной, я услыхал, как он плачет за дверью.

Дядя Уолтер уходил в зоопарк раньше, чем я просыпался; каждые вторые сутки он дежурил там допоздна, так что в иные дни мы не виделись совсем. При встречах же он говорил со мной холодно и коротко, точно застигнутый на чем-то постыдном и пытающийся скрыть свое замешательство. Однако порой мы оба оказывались более расположены к общению; тогда он набивал трубочку и, забыв раскурить ее, начинал рассуждать в своей важной, педантичной, чуть ли не пророческой манере, довольный, что ему есть с кем поспорить. Иногда я тоже бывал рад — потому что дядя Уолтер раздобыл мне бесплатный пропуск в зоопарк — улизнуть от машин, от расплывчатой многоликости до сих пор чуждого мне города в еще более странный, но и более уютный мирок на берегах Риджентс-канала. Дядя встречал меня в своем рабочем комбинезоне, и я, привилегированный посетитель, которому полагалось надевать специальные резиновые боты, шел вслед за ним в закрытый для публики питомник, дабы увидеть безутешно посапывающих в своей бетонной каморке пару хрупких, робких, изнуренных неволей антилоп Хоффмейера.

— Но какой в этом смысл, — однажды сказал я дяде Уолтеру, — говорить, что существует вид, которого еще никто не обнаружил? — Мы сидели в его гостиной и беседовали о неоткрытых видах (каким некогда была антилопа Хоффмейера) и, наоборот, о почти вымерших видах и о важности их сохранения. — Если вид существует, но никто об этом не знает — разве это не то же самое, как если бы он не существовал вовсе?

Он посмотрел на меня с опаской, почти глуповато. Где-то в его душе, я знал, еще теплится слабая надежда на то, что в сердце африканских джунглей до сих пор живут антилопы Хоффмейера.

— Итак, — продолжал я, — если нечто заведомо существующее перестает существовать, не уравнивается ли оно, по сути, с тем, что существует, но о чьем существовании никому не известно?

Дядя наморщил свой бледный лоб и выдвинул вперед нижнюю губу. Два вечера в неделю, чтобы немного подработать, я читал лекции по философии (на что не имел формального права) взрослым вольнослушателям и любил подобным образом побаловаться с реальностями. Я мог бы заставить дядю принять недоказуемую возможность существования додо.

— Факты, — откликнулся он, выбивая трубку, — научные данные… добросовестные исследования… как те, что проводил Хоффмейер… — скачущим пунктиром, выдававшим его внутренний дискомфорт.

Я знал, что в душе он не ученый. Он был достаточно начитан для того, чтобы стать профессиональным зоологом, но никогда не пошел бы на это, поскольку любил, по его словам, работать с животными, а не "над" ними. Тем не менее, если ему грозила опасность проиграть спор, он — пусть неохотно и виновато — все же прибегал к помощи всесильной науки.

— Наука… имеет дело только с известным, — выпалил он со страдальческим, чуть ли не обиженным видом, хотя далекий огонек в его глазах сказал мне, что он уже тщательно рассмотрел и взвесил мои аргументы и, несмотря на все старания, не в силах противиться их соблазну.

— Пускай мы что-то обнаружили или что-то прекратило свое существование, — продолжал я, — от этого ничего не меняется, так как сумма всего существующего остается суммой всего существующего.

— Вот именно! — сказал дядя, словно это было решающим возражением. Он откинулся на спинку кресла и поднес к губам стакан пенистого портера, стоявший на подлокотнике ("Гиннесс" был единственным баловством, которое позволял себе мой дядя).