Я попытался подвести его к тяжелому вопросу о том, почему — если мы готовы допустить, что иные виды могут навсегда остаться неизвестными, могут появляться и исчезать без следа в далеких лесах и тундре, — почему мы все-таки считаем, что должны спасать от небытия виды, которым грозит вымирание, только потому, что знаем о них; почему мы должны забирать их представителей из привычной среды обитания, сажать в самолеты, заключать, как антилоп Хоффмейера, в стерильные клетки.

Но у меня не повернулся язык. Это было бы чересчур — я не хотел так грубо наступать дяде на больную мозоль. Кроме того, я сам чувствовал оборотную сторону собственного вопроса. Мысль, что на свете могут существовать животные, о которых мы ничего не знаем, волновала меня — я относился к этому далеко не так равнодушно, как, например, к существованию в математике мнимых чисел. Дядя Уолтер наблюдал за мной, без помощи рук передвигая трубку из одного угла рта в другой. Я подумал о зоологическом термине "жвачное" и о выражении "пережевывать мысли". И сказал совсем не то, что собирался сказать:

— Главное не в том, какие виды существуют и какие нет, а в том, что при всем разнообразии известных видов нам нравится изобретать новые. Подумай о мифологических существах — грифонах, драконах, единорогах…

— Ха! — сказал дядя, внезапно угадав мои сокровенные чувства, что прямо-таки потрясло меня. — Да ты завидуешь тому, что у меня есть мои антилопы.

Но я ответил с такой же проницательностью, удивившей меня в равной степени:

— А ты завидуешь Хоффмейеру.

К тому времени положение двух антилоп стало вызывать серьезное беспокойство. Они не спарились, когда их впервые свели вместе, и теперь, по наступлении второго брачного сезона, снова не проявляли к этому никакой охоты. Поскольку самец был сравнительно слабой особью, возникли опасения, что утеряны последние шансы добиться потомства и таким образом уберечь вид от вымирания, пусть лишь ненадолго. В этот период дядя Уолтер, как и прочие служители зоопарка, пытался склонить животных к брачному союзу. Я гадал, можно ли это сделать. Антилопы казались мне двумя одинокими, неприкаянными существами, абсолютно безразличными друг к другу, хотя они и составляли вдвоем целый вид.

Но дядя был явно поглощен своей задачей — помочь новому поколению антилоп появиться на свет. После теткиной смерти прошло много недель, а с лица его не сходило выражение глубокой внутренней сосредоточенности; трудно было сказать, то ли он скорбит по жене, то ли переживает за своих бесплодных питомцев. Мне впервые пришло в голову — почему-то мальчишкой, несмотря на все наши воскресные чаепития, я никогда об этом не думал, — что у них с теткой не было детей. Представить моего дядю — долговязого и слюнявого, с вечно желтыми от никотина зубами и пальцами, источающего запахи портера и сырого лука — в роли производителя потомства было нелегко. Однако в некотором другом смысле этот человек, способный по вашей просьбе с ходу перечислить все известные виды Cervinae или Hippotraginae, был полон жизни. В те поздние мартовские вечера, когда он возвращался домой с унынием на лице и я спрашивал его, теперь уже с едва уловимым следом сарказма в голосе: "Нет?" — а он отвечал, снимая сырой плащ, качая понурой головой: "Нет", я начал подозревать, сам не зная отчего, что он по-настоящему любил мою тетку. Хотя он толком не умел проявлять свои нежные чувства, хотя он бросил ее, как муж, проводящий все уик-энды на рыбалке, ради своих животных — все-таки где-то в этом доме в Финчли, втайне от меня, существовал целый мир посмертной любви к его жене.

Как бы там ни было, в ту пору меня достаточно занимала моя собственная личная жизнь. Один в незнакомом городе, я изредка заводил себе полуслучайных подруг и иногда приходил с ними в дядин дом. Не зная, какой будет его реакция, опасаясь духа научного целомудрия, гнездящегося среди книг по зоологии и чучел животных, я следил за тем, чтобы эти визиты совершались в отсутствие дяди1 Уолтера, и убирал из своей спальни все мелочи, которые могли бы меня выдать. Но вскоре я почувствовал, что мои шалости не остались для дяди секретом. Возможно, у него был нюх на такие вещи, как у его питомцев. Более того — мои развлечения подтолкнули его к редкому по искренности признанию. Ибо однажды вечером, после нескольких бутылок портера, мой дядя, который не моргнув глазом стал бы изучать с близкого расстояния половые органы гну или окапи, промолвил дрожащими губами, что за тридцать лет брака он ни разу не смог "без душевного трепета" приблизиться к тому, что он назвал "укромными уголками" своей жены. Но это случилось позже, когда дела повернули к худшему.

— Завидую Хоффмейеру? — сказал дядя. — С чего это я стал бы завидовать Хоффмейеру? — Его рот дернулся. Спинку его кресла украшала салфеточка-подголовник: тетка любила вязать крючком.

— С того, что он открыл новый вид.

Произнося эти слова, я уже понял, что называю не единственную причину для зависти. Другой причиной было то, что Хоффмейер в некотором роде обеспечил себе бессмертие. Человек может умереть, но — во всяком случае, пока существуют открытые им животные — имя его не погибнет.

— Но… Хоффмейер… зоолог. А я? Знай навоз убираю. — Дядя Уолтер вернулся к своему самоуничижительному стаккато.

— Расскажи мне о Хоффмейере.

Имя Хоффмейера, его подвиги не сходили с языка у моего дяди, но о самом человеке не складывалось практически никакого представления.

— О Хоффмейере? Ну… признанный специалист в своей области. Бесспорный…

— Нет — какой он был? — Я сказал "был", хотя и не знал наверняка, что Хоффмейер умер.

— Какой?.. — Дядя, уже поднявший трубку для расстановки ударений и изготовившийся перечислять научные заслуги Хоффмейера, поднял глаза, на мгновение приоткрыв свой влажный рот. Затем, резко сунув трубку обратно в зубы и сжав рукой ее чашечку, стал вымучивать из себя чуть ли не пародию на воспоминания об "ушедшем товарище". — Как человек, ты имеешь в виду? Отличный малый. Кипучая энергия, неугасимый энтузиазм. Никогда не встречал более славного… Мой закадычный друг…

Я начал сомневаться в реальности Хоффмейера. Его действительная жизнь казалась столь же призрачной и неуловимой, как жизнь антилоп, которых он спас от безымянности. Я не мог представить себе этого доблестного ученого. У него была фамилия еврейского импресарио. Я вообразил, как мой дядя приходит к нему и получает антилоп в качестве атрибута для исполнения некоего уникального эстрадного номера.

Я спросил себя: да существовал ли Хоффмейер вообще?

Дядя, странно набычив голову — одна из тех поз, которые заставляли меня думать, что он может видеть мои мысли, — сказал:

— Он ведь и сюда приезжал, гостил у меня. Много раз. Сидел в кресле, где ты сейчас сидишь, ел за этим столом, спал…

Но тут он внезапно оборвал себя и принялся свирепо сосать трубку.

Мои попытки найти подходящую квартиру не имели успеха. По мере моего привыкания к Лондону он становился еще более безликим, более неумолимым. Видимо, этот город не был создан для того, чтобы в нем преподавали математику. Мои уроки философии приобрели более эзотерическую окраску. Особенно мне удавались лекции о Пифагоре, который не только был математиком, но и верил, что следует воздерживаться от мяса и что души людей могут переселяться в животных.