Он быстро заморгал.

— Я могу сводить вас туда, — объявил квадратный мужчина в сюртуке.

Он был пьян и смотрел на ноги Эйприл.

— Успокойся, Роджер. Возьми себя в руки.

Харольд произнес последние слова довольно-таки раздраженно, после чего повел Эйприл дальше, туда, где сидели четыре дамы.

Взяв гостью за плечи жирными пальцами, Харольд заговорщическим тоном зашептал ей в ухо:

— Возможно, с первого взгляда Алиса покажется вам немного странной, но, уверен, вы со мной согласитесь, это зачастую совсем не плохо. Ей уже за девяносто. С ней действительно стоит познакомиться. Мы дорожим ее обществом. Понимаете, из всех нас она одна лично встречалась с Хессеном.

Эйприл вздрогнула, на мгновение стряхнув с себя оцепенение:

— Встречалась с ним?

Харольд довольно улыбнулся. Его огромные водянистые глаза плыли за увеличивающими линзами очков.

— Если точнее, была с ним знакома в тридцатые. В то время, когда гений выходил из периода «Сцен после смерти», насколько мы смогли установить. Однако ее память… Н-да… Не то, что раньше.

Эйприл вспомнила, что Майлз в своей книге писал, насколько трудным периодом был для Хессена конец тридцатых годов. В 1937-м он посетил Германию в надежде, что его примут как героя Третьего рейха, восхитившись тем, как он пропагандирует фашистские идеи в своем «Вихре». Однако к тому времени Гитлеру уже наскучили туманный мистицизм и культы, изначально вдохновлявшие национал-социалистов. Тогда низшие чины нацистов не только отвергли работы Хессена и его теорию живописи из-за все усиливавшихся в его творчестве тенденций к абстракционизму и сюрреализму, но еще и отказали ему в приеме в ряды СС. Как нередко случается с людьми, которые привыкли наживать скорее врагов, чем друзей, Хессен неверно оценил значимость своих трудов.

Художник вернулся на родину, сгорая от бешенства и оплакивая предательство немцев, и сейчас же угодил в тюрьму за свои политические взгляды, вскоре после того, как Британия вступила в войну. Он просидел за решеткой до 1945 года.

— Мы подозреваем, что Алиса встречалась с ним, когда он вышел из тюрьмы, но очень недолго. — Харольд ухмыльнулся и подмигнул, явно стремясь подчеркнуть важность последнего утверждения.

У Хессена не было ни привилегий и связей Освальда Мосли, ни достижений Эзры Паунда, чтобы восстановить репутацию и оправиться от бесчестья, какое ожидало его после войны. Майлз Батлер предполагал, что именно по этой причине Хессен спрятался от всех в Найтсбридже. Ведь даже Мосли к тому времени совершенно отдалился от Хессена, считая его «декадентом и нездоровым в умственном отношении». Только оккультист и путешественник Элиот Колдуэлл нахваливал его картины в пятидесятые за связь с «невидимым миром», и лишь в конце семидесятых кое-кто из критиков вновь проявил интерес к уцелевшим работам. Если бы не «Друзья Феликса Хессена», не их помпезный сайт и сомнительные публикации, выходившие ограниченным тиражом, то имя художника было бы вовсе забыто. Эйприл все это казалось жалким и гнетущим: наследие Хессена, его поклонники, его творчество. Если бы не его влияние на жизнь бабушки, Эйприл не стала бы тратить на гения ни минуты своего времени; она уже сильно сожалела, что пришла на это нелепейшее собрание. Пятничный вечер в Лондоне можно провести куда интереснее.

Эйприл присела на подлокотник кресла, в котором утопало крошечное тело Алисы. Харольд стоял рядом. Тремя пальцами он все еще касался плеча гостьи, словно готовясь схватить и утащить ее прочь.

Эйприл улыбнулась трем дамам в вуалях. Сквозь черную сетку на нее взирали меловые лица. Женщины забормотали слова приветствия, явно сгорая от желания услышать ее разговор с Алисой.

— Здравствуйте, Алиса, меня зовут Эйприл, — произнесла она, наклоняясь к сгорбленной фигурке, чтобы заглянуть под поля зеленой шляпы. — Я слышала, вы дружили с Феликсом Хессеном?

К ней развернулось старческое лицо с выпученными ревматическими глазами. Старуха улыбнулась. Когтистая лапка замерла на колене Эйприл, забравшись под юбку.

— Да, дорогая. Это было давным-давно.

Сухие подушечки пальцев выводили круги на чулке девушки.

— Наверное, вас все время о нем расспрашивают. Моя двоюродная бабушка тоже была с ним знакома.

Хрупкая ручка соскользнула с ее колена и взвилась в воздух.

— Я же вам говорила, все изменилось с того несчастного случая. Все пошло совсем по-другому. Конечно, оставались еще марионетки и все прочее. Он показывал нам в… в… в…

— В студии в Челси, — подсказал Харольд.

— Где ты, дорогой?

Харольд наклонился к ней.

— Здесь, Алиса. Рядом с тобой.

— Кто эта дама с красивыми ногами, милый? У нее ведь очень красивые ноги.

Харольд хихикнул.

— Мне тоже так показалось.

Его пальцы впились в плечо Эйприл так сильно, что она едва могла обернуться.

— Это Эйприл. Наш друг, Алиса. Друг. Расскажи ей о Феликсе.

Алиса вздохнула.

— Такое красивое лицо, и вдруг лишиться его. Мы все считали Феликса очень красивым. И он рисовал таких удивительных марионеток. Но не кукол для детей, дорогуша. Нет, кукол в коробках. Ну, застрявших внутри чего-то. Эти лица невозможно забыть. Я до сих пор их вижу.

— В рассказах Алисы трудно проследить логику, особенно часто она путается в датах, — зашептал Харольд, зловоние из его рта обжигало Эйприл левую щеку. — Но иногда то, что она рассказывает, просто экстраординарно. Я нисколько не сомневаюсь, что она лично знала Хессена и была его натурщицей. Одной из немногих, к чьим услугам он прибегал.

Эйприл закашлялась и как будто съежилась под натиском дыхания Харольда. Она пыталась отстраниться, но сумела отодвинуться только ближе к полям шляпы Алисы.

— А какие танцы! — неожиданно воскликнула старушка, широко раскрывая глаза. — О, и танцы, и пение. Ну, вы должны понимать. Самые чудесные танцы. У него на квартире. Танцы задом наперед. Прямо под его картинами. Ох, как мы тогда веселились. — Алиса придвинулась к уху Эйприл. — Но все кончилось, когда его забрали. Они обошлись с ним так жестоко. Это просто ужасно, моя дорогая.

Спасаясь от смрадного дыхания Харольда, которое буквально било в лицо, Эйприл еще ближе склонилась к Алисе.