Лептин кивнул и откусил от плода.

— Чем он теперь занимается? — спросил он, жуя.

— Осадил Регий, но город не сдается. Иолай возвращается с частью флота, а он остался. Так мне сообщили.

— Иолай — хороший воин.

— Да, и сдается мне, Дионисий хочет доверить ему также работу, касающуюся нашего участия в Олимпийских играх следующей весной.

— Мне кажется, это хорошая мысль.

— Отвратительная. По крайней мере для Иолая. По тому, как организуется это участие. Нас поднимут на смех. Кроме того, Олимпийские игры — это общегреческий праздник, но он отмечается как раз тогда, когда персы заявили свои права на греческие города в Малой Азии. А мы явимся туда, имея в своем багаже союз с варварами против греков. Тебе кажется, все это хорошо?

Лептин не знал, что ответить.

— Я провел встречу с главами Братства, как уже говорил тебе, — продолжил Филист. — Они хотят решительных перемен. Они устали от этой вечной неопределенности, от атмосферы, царящей в городе, от невозможности обсудить что-либо с правителем. Любой, кто высказывает точку зрения, отличную от его собственной, тут же становится его врагом, подозреваемым, за ним устраивают слежку, надзор, а то и вовсе сажают под арест. При этом многие с одобрением смотрят на тебя. То, что ты сделал в Лаосе, рассматривается как проявление человечности, которую твой брат, в отличие от тебя, утратил.

Лептин выбросил огрызок и повернулся к другу:

— Я не предам его, если ты это пытаешься мне предложить.

Филист склонил голову.

— Ты считаешь меня предателем?

— Ты политик, литератор, философ, рассматривать разные варианты свойственно твоей природе. А я воин: я могу не соглашаться, могу быть недисциплинированным, но моя преданность не обсуждается.

— Мы ведь говорим также и о преданности народу. Для тебя она ничего не значит? Власть Дионисия оправдана лишь в том случае, если в конце концов народ получит компенсацию за все эти жертвы, слезы, кровь.

Лептин не ответил.

Филист направился к двери, но, прежде чем покинуть комнату, промолвил:

— Тебя кое-кто хочет видеть.

— Я не располагаю большой свободой передвижения.

— Она сама к тебе придет.

— Когда? — спросил Лептин, вскакивая на ноги, он был заметно взволнован.

— Сегодня ночью, во вторую смену часовых. Снаружи дверь будут караулить два верных мне человека, и ты можешь быть спокоен… Помни: я тоже его люблю. В этом отношении ничего не переменилось. Я… до сих пор готов отдать за него жизнь, если потребуется. Прощай, подумай о том, что я тебе сказал.

Послышался легкий шелест шагов, приглушенные голоса, потом звук отодвигаемого засова, и дверь отворилась.

На пороге показалась женская фигура, голову и лицо ее скрывала ткань.

Лептин снял со стены лампу и поднес к ее лицу.

— Аристомаха… — пробормотал он, как будто не веря собственным глазам. — Это ты.

Женщина откинула вуаль: бледное лицо, большие черные глаза, идеальной формы нос.

— Зачем ты пришла? Это опасно, это…

— Меня мучила мысль о том, что ты сидишь тут один, взаперти, словно вор. Ты, столько раз рисковавший жизнью, получивший столько ран, всегда находившийся рядом с ним…

— Он мой брат, он мой верховный главнокомандующий.

— Он не стоит тебя. Он превратился в нелюдя, стал бесчувственным. Единственное, что заботит его, — это сохранение власти.

Лептин отвернулся к стене, словно желая отгородиться от этих слов.

— Однажды ты сказал, что любишь меня, — пробормотала Аристомаха.

— Мы были детьми… совсем детьми.

— Я говорила правду, и ты тоже. Я никогда этого не забывала, и ты не забыл.

— Ты жена моего брата.

— Поэтому ты презираешь меня?

— Нет, ты ошибаешься. Я глубоко уважаю тебя… я едва ли не преклоняюсь перед тобой, как перед божеством, как…

— …перед несчастным человеком. Я согласилась на бессмысленный брак, потому что мне навязала его моя семья, все из тех же соображений близости к власти. Ни одна женщина из свободного сословия, пусть даже самая жалкая, не должна терпеть подобного унижения. Но я всегда чувствовала на себе твой взгляд. Всякий раз, как ты находился рядом, и издалека тоже… взгляд хорошего человека, храброго мужчины, который любит меня и уважает.

— Это было невозможно, Аристомаха. Жизнь распорядилась иначе, и мы должны это принять, смириться с этим.

— Но я люблю тебя, Лептин, всегда любила — с того момента, как впервые увидела: со взъерошенными волосами и ободранными коленками, во время драки с мальчишками из Ортигии. С тех пор ты мой герой… Я мечтала, что ты станешь моим будущим, Лептин. От тебя я хотела родить сына, похожего на тебя, с таким же светом в глазах…

— Прошу тебя, — перебил ее Лептин. — Ничего больше не говори. Ты ведь знаешь: теперь это невозможно.