— Пусть войдут.

Четверо кротонских полководцев вошли в палатку и приблизились к Дионисию; тот принял их стоя — знак того, что встреча будет краткой.

— Слушаю вас, — произнес он.

Заговорил самый пожилой из них, мужчина шестидесяти с лишним лет, с глубоким шрамом на лице:

— Мы пришли сюда, чтобы договориться. Нас десять тысяч, мы хорошо вооружены, занимаем выгодное положение и можем еще…

Дионисий поднял руку, прерывая его речь.

— Моя точка зрения, — промолвил он, — очень проста. На этом голом, выжженном холме у вас нет шансов спастись; как только солнце покажется над горизонтом, жара станет невыносимой. У вас нет ни пищи, ни воды. А значит, нет и выбора. Я могу согласиться лишь на безоговорочную капитуляцию с вашей стороны.

— Это твое последнее слово? — спросил полководец.

— Последнее, — ответил Дионисий.

Тот с серьезным видом кивнул, после чего сделал знак своим товарищам, и они двинулись в обратный путь.

Иолай молча склонил голову.

— Иди спать, — сказал ему Дионисий. — Завтра будет долгий день.

Солнце встало над этим пустынным краем, осветив пространство вдоль Эллепора, все еще покрытое горами трупов. Стаи зеленых мух жужжали над окоченелыми телами, однообразное пение сверчков сменилось пронзительным стрекотом цикад.

Ни единого дуновения ветра. Прибрежные скалы быстро раскалялись, воздух дрожал, и создавалось впечатление, будто вода, подобно зеркалу, сверкает там, где находились лишь песок и камни. На вершине холма не росло ни деревца, которое могло бы отбрасывать хоть немного тени, и негде было искать укрытия от безжалостно палящих солнечных лучей.

В полуденном мареве слышались крики воронов, явившихся устроить пир на этом поле смерти, а чуть дальше, на ветвях деревьев, уже уселись крупные грифы с черно-белыми крыльями и длинными голыми шеями.

Внизу, в своем шатре, Дионисий сидел и читал донесения своих осведомителей и ждал. Раб обмахивал его опахалом и подливал ему воды в кубок и в таз, куда он время от времени опускал руки, чтобы освежиться.

Иолай сидел поблизости, в тени мастикового дерева.

Так прошла большая часть дня, и ничего не случилось. Потом, ближе к вечеру, стало ясно, что на вершине холма что-то происходит. До сиракузцев донеслось эхо голосов, быть может, криков, а потом группа безоружных людей начала спускаться в долину, двигаясь по направлению к шатру. Это были те самые, кого Дионисий принимал накануне, они явились заявить о безоговорочной капитуляции своих войск.

— Я доволен, что вы приняли верное решение, — ответил Дионисий.

— Мы взываем к твоему милосердию, — начал человек со шрамом на щеке. — Сегодня удача на твоей стороне, но однажды ты можешь оказаться в нашем положении и…

Дионисий прервал его своим привычным жестом, подняв вверх руку.

— Скажи своим людям, что они свободны и могут возвращаться в свои дома без какого-либо выкупа и без страха: я им не причиню никакого вреда. Единственное, о чем я прошу, — это мирный договор между нами, подписанный руководителями Союза италиотов.

Собеседник посмотрел на него с изумлением, не веря в происходящее.

— Ты можешь поручиться мне, что Союз его подпишет?

— Могу, — заверил его полководец.

— Тогда ступайте. Возвращайтесь в Фурии и больше не обращайте против меня оружия.

Полководец не знал, что отвечать. Он молчал, пытаясь прочесть в глазах сидящего перед ним человека объяснение этому поведению, противоречащему всему, что он слышал о тиране.

— Иди, — повторил Дионисий. — Я позабочусь о ваших мертвецах.

И человек со шрамом ушел.

Они прошли с оружием меж рядов сиракузских воинов, выстроившихся в полном боевом порядке и опустивших в землю копья, в знак приветствия.

Десять дней спустя фурийцы отправили Дионисию подписанный договор и золотую корону.

Иолай взял ее в руки:

— Символ их благодарности. Такое случается редко. Милосердие — самый великий дар вождя, особенно если он победил, и этот подарок выражает признательность за нее.

Дионисий не ответил: казалось, он сосредоточенно читает документ, присланный ему Союзом. Иолай дождался, пока он закончит, и снова заговорил:

— Ты действительно не можешь понять Лептина? Ты ведь сделал то же самое, уверен, что ты его поймешь.

Если вид этой жестокости внушил тебе милосердие, неужели ты не можешь понять своего брата?

Дионисий положил свиток с договором на стол и ответил:

— При помощи этого жеста я обеспечил себе нейтралитет Союза, если не его дружбу. Значит, мои руки развязаны, и я могу захватить Регий: он теперь остался без какой-либо поддержки.

Иолай не сумел скрыть разочарования.