— Я бы никогда не позволил себе этого, не сообщив тебе. Нет, инициатива исходила от них самих.

— И чего они хотят?

Филист прочел ему послание и, видя, что тот внимательно слушает, продолжил:

— Это предложение представляется мне весьма разумным, учитывая, что сейчас наша армия в меньшинстве. Ущерб, нанесенный войной, можно обсудить отдельно. Переговоры с карфагенянами по денежным вопросам всегда удаются. Но самое важное — официальное признание твоей власти, а также твоего права и права твоих наследников на указанные территории. Это принципиальный момент, ты не должен упускать такого случая. Подумай о своем сыне. Ты ведь хорошо знаешь: он пошел не в тебя и не в своего дядю. Если ты оставишь ему прочное государство, с признанными границами, ему будет гораздо легче жить, ты так не считаешь?

Дионисий протяжно вздохнул, встал и пошел навстречу Филисту.

— Да, может, ты и прав. Дай-ка я сам прочту еще раз.

Они сели за стол, Филист положил перед ним текст и стал ждать, пока тот пробежит его глазами.

— Ты прав, — сказал наконец Дионисий. — Я последую твоему совету. Подготовь официальный протокол и начинай переговоры об ущербе. У нас нет таких денег.

— Мы могли бы поступиться частью территорий. Например, во внутренней части острова — отдать им какой-нибудь кусок земли сикулов, не являющийся жизненно важным для нашей экономики.

— Да, пожалуй.

— Хорошо.

Дионисий молчал, поглощенный своими мыслями.

— Так… я пойду, — проговорил Филист и, не получая ответа, свернул лист и направился к выходу.

— Погоди, — окликнул его Дионисий.

— Да…

Ничего… ничего. Ступай.

Филист кивнул и покинул комнату. На мгновение ему показалось, что Дионисий хочет сказать ему что-то личное. Но может, время для этого еще не настало…

Прошло три года. Дионисий понемногу вернулся к своим привычкам, занялся делами государства и политическим воспитанием своего первенца — по правде сказать, без особых успехов. Юноша предпочитал устраивать празднества с друзьями, приглашая на них художников, гетер и поэтов, и всегда испытывал заметное стеснение, когда отец вызывал его к себе.

Его мать Дорида, формы которой от возраста и от недостатка подвижности сильно округлились, старалась защитить его:

— Ты всегда так суров с мальчиком — ты его пугаешь.

— Ради Зевса, я пытаюсь сделать из него мужчину и государственного мужа, если, конечно, у меня получится, — отвечал Дионисий.

— Да, но как? Ни одного любезного слова, ни одной ласки.

— Для телячьих нежностей существуешь ты. Я ему отец, ради Геракла, а не мать. Ты сделала из него тряпку и рохлю.

— Неправда! У него есть характер, и если ты доверишь ему какое-нибудь поручение, ответственное дело, он сумеет тебе это доказать. Кроме того, все же видят, что ты даришь свою любовь Арете, дочери этой…

— Молчи! — раздраженно гаркал Дионисий. — Больше ни слова. Арета — мой ребенок, как и все остальные. Она самая младшая, и она чудесная девочка. Я тоже имею право получать какую-нибудь радость от собственного потомства.

Такие споры неизбежно кончались ссорами: Дорида начинала рыдать и на несколько дней запиралась в своих покоях со служанками и компаньонками.

Филист же, напротив, стал ему ближе — как советник, и, хоть он сам никогда не признавался себе в этом, как друг тоже. Единственный друг, оставшийся у него на свете.

Окончательно определив западные границы и характер дальнейших взаимоотношений с Карфагеном, Филист занялся переговорами со Спартой, всегда покровительствовавшей Сиракузам, и во время новой войны, которую та начала против Афин, с одобрения самого Дионисия выслал ей десять кораблей для участия в военных операциях в Эгейском море. Это было что-то вроде долга чести, а вовсе не вмешательство во внутренние дела с целью распространения своего влияния.

Дионисий, казалось, снова заинтересовался литературой — своей юношеской страстью, — при этом продолжая упорно не любить философию. Он велел перестроить театр, увеличив его в размерах, и ставить там свои произведения: обычно их награждали овациями. Зная, кто является их автором, публика не решалась обижать его неодобрением.

Экспедиция в Эгейское море окончилась провалом: афиняне затопили девять из десяти сиракузских кораблей, и наварх, командовавший эскадрой, предпочел самоубийство возвращению в Лаккий tfa одном-единственном корабле.

Политические отношения в Греции на тот момент стали настолько сложными, что трудно было предположить, во что они выльются — не то что в следующем году, но даже через несколько месяцев.

Тем временем фиванцы придумали новый тип воинского построения и назвали его «косым клином»: его создали их полководцы Пелопид и Эпаминонд, и он оказался столь эффективным, что им удалось разгромить непобедимых спартанцев, своих прежних союзников, в местечке под названием Левктры. Испуганные подобным успехом, которого они совсем не ожидали, афиняне перешли на сторону Спарты, своего давнишнего врага, чтобы дать отпор фиванцам, но беда уже нависла над ними, и спасло их лишь вмешательство Дионисия.