Я буду ждать тебя

у кафе, как всегда.

И припев, почему-то показавшийся Григорию словно пришитым отдельно и сделанным в другом музыкальном стиле:

... Ах, это уличное кафе: войти нетрудно, уйти непросто;

Ах, это уличное кафе среди обыденных серых стен...

Ах, это уличное кафе, - в житейском море веселый остров,

Простое маленькое кафе, - четыре столика, яркий тент.

Снова проигрыш, - легкий, воздушный, кончиками пальцев по клавишам и клапанам.

... Нам не нужны сейчас увеселения шумных компаний.

Так хорошо бродить по переулкам пустым...

Тихо растает день, вечер вуаль раскинет над нами...

Хочешь, зайдем в кафе и чуть-чуть посидим?..

Да и кто бы отказался?

...Теплый, даже душноватый, летний вечер, ароматы млеющих на клумбах цветов, шелест еще не успевшей загрубеть листвы, невнятный шум проезжающих где-то вдали автомобилей, ненавязчивая музыка...

... Запах твоих волос - словно дыхание летнего ветра,

Взгляд твоих серых глаз голову мне кружит...

Я приглашу тебя потанцевать под мелодию "ретро",

И околдует нас музыка "ностальжи".

И снова - "ах, это уличное кафе..."

Песня закончилась. Всплеснулись короткие аплодисменты. Танцующие пары потянулись к столикам, - музыканты решили отдохнуть и отошли к барной стойке, где им тут же подали два высоких бокала с торчащими соломинками.

Игорь выбрался из-за столика и не слишком уверенной походкой отправился туда же. Вклинившись между братьями, он обнял их за плечи и что-то принялся говорить. От его объятий вежливо освободились, но слушали, кивали головами, даже чему-то смеялись.

Через пару минут к ним присоединился и Олег.

Гриша покачивался на стуле, потягивал теплое выдохшееся пиво. В голове у него было тупо и спокойно, а история с Ниночкой словно уплыла куда-то в далекие уголки памяти, не подлежащие осмыслению и переживанию. Было хорошо и печально, но не грустно.

"Лирика" - вдруг всплыло у него в мозгу. И это слово отчего-то обрадовало его своей уместностью, и он несколько раз повторил его про себя: "лирика, лирика... лирика", и даже вслух произнес, словно пробуя на вкус, и на вкус оно оказалось совсем замечательным, и еще очень смешным оказалось то, что он вдруг не смог в очередной раз произнести его, получалось то "рилика", то еще какая-то несуразица, и он расхохотался так, что чуть не рухнул со своего вздернутого на две ножки стула, и это было уже совсем уморительно, и он стал смеяться, - долго, громко, всхлипывая от полноты чувств, и падая лицом в сложенные на столе руки, и утирая слезы болтающимся краем липкой скатерти, и рыдая уже взахлеб, жалея и себя, и братьев-музыкантов с их дурацкой фамилией, и дуру Нинку, и ее безмозглого ухажера, этого супермена хренова, которому, по-хорошему, следовало бы расквасить его нахальную рожу, но для этого надо было немедленно встать из-за столика и идти туда, куда только что удалились в обнимку эти чертовы любовнички, пока они не спрятались где-нибудь от его, гришкиной, справедливой кары, а справедливость должна непременно наступить, потому что пил же он за нее со своими новыми друзьями... как их... с настоящими друзьями, которые не променяют тебя на первого попавшегося осла с собственной квартирой и крутым прикидом, и он пытался выбраться из-за столика, но тот не пускал его, заплетая ноги своими тонкими металлическими подпорками, и это было так обидно, что следовало со всей решимостью опрокинуть обнаглевший предмет мебели, чтобы впредь неповадно ему было ставить подножки порядочным людям, к тому же спешащим ошус... освищ... в общем, заняться справедливой карой.

И Григорий пытался объяснить это своим новым приятелям, которые тут же оказались не такими уж настоящими друзьями, потому что сразу же вступились за подлый стол и не дали наказать его по всей строгости и справедливости, за которую они сами же не так давно вместе с Григорием пили.

...Потом была холодная вода, омерзительно затекающая за воротник с мокрых волос и лица, отчаянно горящие, словно кто-то отрывал их... или действительно отрывал?.. уши, и пронзительный, как игла, вонзающаяся через ноздри прямо в нос, запах нашатыря.

Мутное мелькание вокруг замедлилось. В лицо ткнулась жесткая ткань, он подхватил ее и торопливо растер лицо и промокнул волосы. Нестерпимо засвербило в носу, он оглушительно чихнул и окончательно протрезвел.

Осознал он себя сидящем на табурете в каком-то тесном помещении, видимо, подсобке, потому что вешалка на стене была заполнена халатами, - темно-синими и белыми, причем в большинстве своем несвежими. В углу на стене обнаружилась облупленная древнего образца раковина, пол вокруг которой был обильно залит водой. Облиты оказались также брюки и ботинки самого Григория.

– Очухался что ли, герой?..

Голос принадлежал той самой суровой гардеробщице. Стоя возле двери, она стаскивала с себя забрызганный синий халат. На свет показалась черная водолазка в комплекте с джинсами. Джинсы выглядели вполне модно, при том были они заношены до белизны и просветов на коленях. Халат отправился в компанию своих собратьев на вешалке, а его владелица, не глядя на растерзанного парня, сдернула с собранных в хвостик волос аптекарскую резинку и, переместясь к раковине, над которой висело зеркало, принялась причесываться.