Ксавье стало страшно.

И вдруг напряжение покинуло ее тело, и губы ответили на его поцелуй, а бедра прижались к давно напрягшимся, ждавшим любви чреслам.

Он заставил себя отодвинуться. Их взгляды встретились. Он прочел в ее глазах удивление и растерянность. Никто не в силах был заговорить.

Наконец она несмело улыбнулась дрожащими губами и погладила его грудь.

— Не надо останавливаться. Пожалуйста, не сейчас! — шепнула красавица и снова потянулась к его губам.

Но он грубо схватил ее за плечи. Нужно обуздать те дикие страсти, которые каким-то образом едва не вырвались на свободу! Это далось очень непросто. Потому что он и сам не заметил, как успел прижать ее к стене, так, чтобы самому сильнее прижаться к ней. Увидев, что он не намерен отвечать на поцелуй, Алекс заглянула ему в глаза.

— Это должно было случиться, — сказала она.

Его ушей внезапно коснулись обычные звуки, наполнявшие тюремный двор. Перекличка турок-охранников, негромкий говор заключенных. Он заставил себя вспомнить о Тимми.

— Кто же ты такая?

Она вздрогнула, и он почувствовал это.

— Я не шпионка.

Он скрипнул зубами.

— Я хочу, чтобы ты ушла.

— А если я откажусь? — В широко раскрытых глазах мелькнула беспомощность.

Он издевательски рассмеялся, оттолкнул ее и отвернулся. Но Господь свидетель, никогда прежде он не желал так страстно женщину — и не был так несчастен!

— Как я могу доказать тебе свою верность?

Ксавье обернулся и взглянул на нее. В огромных глазах стояли слезы.

— Не стоит беспокоиться, — наконец выговорил он.

Она отерла глаза.

— — С тобой все хорошо? — настороженно спросил он. Неужели она плачет от обиды? У Ксавье возникло чувство, что эти слезы — не притворство.

— Нет. Со мной совсем не все хорошо. Я пропала.

— Мне очень жаль. — И тут он понял, что говорит это искренне. Ведь несмотря ни на что, она оставалась женщиной — и ни одна женщина на свете не заслуживала такого обращения. — Мне действительно очень жаль.

— Поздно, — ответила она.

— Александра…

— Нет! На щеке блестела слеза. — Я ведь даже не знаю тебя! И понятия не имею, отчего так люблю тебя и хочу тебя! Один несчастный параграф в книге по истории — и вот я превратилась во влюбленную идиотку! Ну, по крайней мере теперь мне ясно, что это вовсе не любовный роман. И что ты — самый обыкновенный самовлюбленный сукин сын, не так ли? По-моему, я ненавижу тебя!

Эти слова испугали Ксавье еще сильнее, чем чувства, которые он испытал, когда обнимал ее. Ему не следовало так переживать, если она отвергнет его. И тем не менее он был в отчаянии.

— Я больше никогда не приду к тебе. Ты разрушил все, что мне дорого. — И она выскочила из душной каморки.

Он не знал, что ответить, просто стоял у порога, глядя ей вслед.

Вот она идет по двору широкими, стремительными, совсем не женскими шагами. Даже в свете факелов было видно, какие яркие рыжие у нее волосы — несколько прядей выскользнуло из-под развязанных концов бурнуса. Ксавье поморщился, охваченный тревогой. Она забыла о своем маскараде, когда выскочила от него. И теперь всем видно ее лицо.

Мурад поспешил к госпоже и первым делом поправил края бурнуса. Блэкуэлл мог поклясться, что сейчас раб отругал Алекс. У него заныло сердце.

И тут капитан увидел, как Алекс приникла к Мураду, спрятав лицо у него на груди. И Мурад заботливо обнял ее. Так они стояли, прижавшись друг к другу. Наверное, она плакала.

Блэкуэлл был противен сам себе. Он виноват, виноват безмерно. А еще он не верил. И ревновал. К смазливому рабу.

Вот они разомкнули объятия и ушли.

— А я тебя искала! — заявила Зу.

Алекс едва успела переодеться. Зу бесцеремонно ввалилась в комнату Алекс и теперь глазела на нее. Алекс была одна. Мурад вышел, чтобы раздобыть какой-нибудь еды и питья, хотя у нее и не было особого аппетита — вот разве что кто-нибудь предложил бы ей сейчас шоколадного коктейля…

Происшедшее в тюрьме совершенно выбило ее из колеи. Она была потрясена до глубины души. Ксавье оказался самым заурядным озабоченным ублюдком, который был бы не прочь переспать с нею — подобно тому, как были бы не прочь герои любовных романов переспать со своими героинями. Но не больше. Ему недоступны человеческие чувства. О любви и речи быть не может.

И похоже, эта так называемая любовная история исчерпана.

А тут еще эта Зу сует свой длинный нос куда не следует.

— Ты меня искала? А стучаться в дверь тебя в детстве не учили, Зу?

— Зохара, где ты пропадала? — слащаво пропела Зу. Не обращая внимания на хозяйку комнаты, она ходила из угла в угол, стараясь высмотреть что-то интересное. — Хм-м-м?

— Чем бы я ни занималась — это не твоего ума дела! — Алекс старалась держаться как можно увереннее.

— Разве тебе есть что скрывать?