Шрифт:
Министр приладил на нос очки, которые, в сущности, нужны были ему лишь для солидности.
— Гм! Согласно официальной версии, Врачи делают все от них зависящее. И потому, когда больные умирают, остается лишь их сжигать… — Он взмахнул руками, пытаясь подобрать подобающую шутку. — Спасенье утопающих — дело рук сжигающих!
— Да, от этого всем, конечно, легче, — съязвила Милена. — Но что является причиной их смерти? Ведь сами вирусы не смертельны.
— Не смертельны, но нуждаются в лечении, — все с той же улыбкой ответил Мильтон.
«Почему он все время улыбается?» — недоумевала Милена.
В разговор вмешалась подруга Мильтона. Голос у нее был резким, с сипотцой. На беличьем личике играла обаятельная улыбка.
«И впрямь как белочка, — вспоминая чье-то описание, подумала Милена. — Так похожа, что, наверное, даже мешочки за щеками имеются».
— А что нам еще остается делать, — оправдываясь за своего спутника, сказала подруга Министра. — Главное даже не это, а как остановить распространение!
— Ну так нужно усилить профилактику, а вместе с ней и уход за больными, — заметила Милена.
— Приветик, — послышалось за спиной.
Обернувшись, она увидела Сциллу, чему искренне обрадовалась.
— Сцилла, милая! Пойдем. Нам нужно поговорить.
— Я как раз приберегла для нас столик, — подмигнула Сцилла. Она была, как всегда, предусмотрительна.
— Bavarderons D. Man! [24] — крикнула им вслед подруга Мильтона. На вампирском лексиконе это означало: «Потом еще поболтаем». Обостренным чутьем Терминала Милена улавливала: втайне она была рада, что Милена уходит.
24
Bavarderons demain — поговорим завтра (фр.).
«А уж я тем более», — подумала она.
— Жуть, правда? — спросила Сцилла.
— Я сейчас только видела человека, который стал собакой, — поведала ей Милена. — Он уже замерзал. И что ты думаешь? Хоть бы кто ухом повел! Только Жужелицы его и подобрали. Если б не они, его бы не спасти: всем остальным все равно. — Она секунду помолчала. — И знаешь? Один из них — наш Билли.
— Для тебя это все еще в диковинку, да? — спросила Сцилла, сочувственно гладя ее по руке.
Они сели за столик.
— Да нет. Ощущение такое, что так было всегда. Лично меня это чувство никогда не покидало.
— Помнишь, ты все подряд кипятила? — улыбнулась Сцилла. — Все мои вилки с ножиками расплавила. Я думала, ты вообще чокнутая.
При этом Сцилла, потянувшись, машинально отщипнула у Милены часть порции и переложила себе на тарелку — печальная привычка со времен Детского сада. Милена при виде этого посягательства тихонько улыбнулась.
— Или, помнишь, — продолжала Сцилла, — ты как-то решила прошпарить ночью сиденье у унитаза, а мы специально спрятались, чтобы тебя на этом подловить? Ты, такая, стоишь с чайником — над унитазом пар идет — и говоришь: «Ой, а я просто решила себе чашечку чая сделать»!
— А ты тогда: «Да, неслабая чашечка!»
Обе прыснули со смеху. Теперь их можно было назвать подругами. Хотя отношения у них в свое время сложились не сразу. У Милены никогда не получалось сходиться с людьми легко; все складывалось постепенно. Она знала, что Сцилла относится к ней с уважением, причем уважение это строится не на пустом месте. «Любишь ты все же, чтоб тебя нет-нет да и похвалили». А что делать: еще одна привычка со времен Детсада.
— Расскажи мне о космосе, — попросила Сцилла, резко меняя тему разговора.
И тут обе почувствовали, как вокруг все разом смолкли. Милена уже не была режиссером какого-то там заштатного театра. Она была Ма, осыпавшая мир цветами; главный постановщик «Божественной комедии». Звездой — ее Вергилием — была и Сцилла. Таращиться или просить автографы завсегдатаям кафе «Зоосад» мешала лишь вежливость (ну, и немножко гордость). Но уважительная тишина — неосознанное проявление древней, животной иерархии (не зря же они все работали в Зверинце!) — воцарилась немедленно.
— Ну что ж, — помолчав, сказала Милена. — Земля из космоса выглядит красиво, величаво. Горы поначалу смотрятся как смятая бумага, но чем дольше на них смотришь, тем больше в них проявляется деталей. Можно буквально угадать, какое сверху до них расстояние. Эти огромные, неохватные просторы, которые перед тобой как на ладони. И ты падаешь. Знаешь, что пребываешь в вечном падении — и ты и Земля. Вот перед тобой горизонт, и ты видишь границу атмосферы. Такое неизъяснимо красивое, прозрачно-синее покрывало.