«Заговаривается», — решила Милена.

— …Все суммируется однажды. Складывается воедино — все те мелочи, кусочки. И ты очищаешься. Памяти не остается. Блаженное ощущение. Как в теплой ванне. И ничего больше не надо.

«Или перешла в какое-то иное состояние, — сообразила Милена. — Люси, что ты пытаешься мне сказать?»

— Я высотой двести метров, — говорила Люси. — Вы могли бы укрыться в моей тени, если б только видели мою листву.

Она со вздохом подняла стоящий рядом на кровати поднос. На тарелке находился большой кусок мяса с поджаристо-золотистыми жиринками, а также соус и… мороженое?

Нет — картофельное пюре. Баранья отбивная и горка пюре с ямкой, где находилась мятная подливка. И пара-тройка зеленых шишечек брюссельской капусты.

«Этого здесь сейчас не было, — в замешательстве подумала Милена. — Не было, я точно уверена».

Люси, пожевав, сглотнула.

— Эти маленькие следы идут повсюду, — степенно рассказывала она, аккуратно зачерпывая вилкой пюре. — Первое время их толком и не видишь, пока не побудешь слепым годков пятьдесят–шестьдесят. По крайней мере, я не замечала их примерно столько лет. Как вдруг потом по всей голове у меня ободом прошла боль, и зрение улучшилось. Глаза начинают видеть все лучше и лучше, и все предстает в ином свете. Совершенно ином. А так как зрению тебя не учат, на исцеление уходит время. Чтоб выздороветь, надо вначале ослепнуть.

Она приветственно подняла вилку с порцией пюре.

— И знаешь, чего бы я хотела, — сказала она, жуя. — Посадить себя лет на сто. В почву, как дерево. Питаться, как дерево, солнцем и дождем. Чтоб расправились все эти складки в мозгу. Тогда бы у меня и кости совсем исцелились. Тебе не говорили? У меня ж кости теперь становятся лучше, крепче. И наросты все тоже отслаиваются.

Она говорила без тени лукавства или подвоха. «Она утратила свой старый Лондон, — догадалась Милена. — Сбросила его, как змея сбрасывает старую кожу».

— И еще, — сказала Люси, — я беременна.

При этом она жевала отбивную, которой здесь еще минуту назад явно не было.

— Метастаз. Кусочек от него отслоился и начал расти у меня в утробе. Один шанс из десяти миллионов, но опять же, кто считал, сколько у меня миллионов этих самых шансов? — Она не то хмыкнула, не то усмехнулась. — Сколько нужно, все мои. Моя дочка, она тоже будет раковой. Я уже четко знаю, как буду ее растить. Сорок–пятьдесят лет пускай побудет дитем. Построим с ней плот и будем на нем жить посреди океана. А питаться будем рыбой, которая выпрыгивает из воды, когда ты неподвижно затаишься, слившись с пейзажем. Работой я ее донимать не буду, вообще никакой. Выберем себе пару островков и будем на них жить-поживать в свое удовольствие. А что-то там делать, возиться — зачем оно нам? А когда ей ребенком быть надоест — что ж, сделается чем-нибудь другим, новым. Мы время от времени будем меняться, становиться толще в обхвате, здоровей.

Усердно жуя, отчего щеки у нее ходили ходуном, Люси поглядела на Милену и негромко рыгнула. Спрашивать было не время, но Милена должна была знать ответ.

— Люси, — обратилась она, произнося каждое слово с нарочитой четкостью, как будто бы та частично забыла родной язык. — Помнишь, ты говорила, что готова поучаствовать в опере? В «Божественной комедии»? Говорила, что сможешь сыграть Беатриче? Так вот, ты готова спеть ее вокальную партию?

— У-у-у, — даже в каком-то негодовании протянула Люси и, потянувшись, жестко потерла Милене макушку. — Да ты что, детка моя, — посмотрела она на Милену как на дурочку. — Я ж ее уже записала, ты не помнишь, что ли? В другом времени.

«Тронулась», — окончательно решила Милена. С ней они ничего не записывали; Люси тогда как в воду канула, ее так и не смогли отыскать. Они обе посмотрели друг на друга с жалостью, каждая по-своему.

А Милена Вспоминающая подумала: «Можешь ее жалеть, можешь не жалеть, но ты придешь домой, и окажется, что вся ее партия записана. Ты увидишь, как она поет с Данте, возводя его на небеса. И будешь потом внушать себе, что она каким-то образом умудрилась проникнуть в павильон и все там записать в твое отсутствие. Причем весь актерский состав будет дружно утверждать, что ни разу ее там не видел и вместе с ней не пел. Разве что во сне. Мир не таков, каким мы его себе представляли. И той тарелки с отбивной там на самом деле не должно было быть, и ее записи. Как, может, и всего того мира вообще.

— А ты все такая же, — заметила Люси, качая головой. — Все о чем-то печешься, беспокоишься. Я думаю обо всех вас, — говорила она, снова смотря на Милену взглядом, от которого становилось не по себе, — как о каких-нибудь цветах в моем саду. Да, красивых цветах в саду. Когда вы молоды, тела у вас так красивы, упруги, свежи, полны живительного сока. Так и хочется собрать вас в мою книгу, уложить между страницами, просто чтобы сохранить на память. Но вот потом я открываю ту книгу и с горечью вижу, что вы все высохли, пожухли, утратили цвет.

Люси взяла Милену за руку. Кожа у нее была толстая, эластичная, словно обитая чем-то вроде пенорезины.

— Здесь какая-то ошибка, — сказала она шепотом. — Я бы на твоем месте попыталась вникнуть, разобраться. Знаешь, ты не должна была умереть. Никогда.

И МИЛЕНА ВСПОМИНАЛА СЕБЯ молодой и полной сил, бодро взбегающей по ступеням Раковины. Не было того саднящего венца на голове, свойственного Терминалам. В ногах невероятная легкость. Она повернула за угол и вспомнила, как наткнулась на бездыханного Джекоба, умершего тем прекрасным весенним утром.