«Хорошо, что хоть в пьесе участвовать смогу».

— А что, если он застанет меня одну?

Улыбка по-прежнему не сходила у Джекоба с лица.

— Вы — много людей, Милена: вирусы пришли к вам от разных людей. Так пусть же эти люди займутся у вас в голове беседой. Пусть декламируют ваши монологи. Читают книги. Разгадывают кроссворды. Вас никак не отследить. Вы — не один человек, а много.

— А Ролфа? Она тут целыми днями одна.

Джекоб повернулся и, улыбаясь, смерил Ролфу проницательным взором.

— Ролфа-то? У нее голова населена еще гуще.

Похоже, Почтальоны тожеНюхачи. На кого же они все в таком случае работают?

— Нам, наверное, надо бы сменить комнату, — рассудила Милена.

Джекоб солидарно кивнул. Ролфа же лежала на кровати с таким видом, будто происходящее ее совершенно не касается.

Милена отправилась к Сцилле.

— Нам необходимо поменяться жилплощадью, — сообщила она ей.

— Стоп. Суши весла. Зачем? — Выслушав рассказ подруги, заинтригованная Сцилла тут же пришла в движение. — Сейчас же! Не теряя ни минуты, — сказала она. — Съезжаем.

— В новую комнату? — Ролфа, лучась от восторга, подскочила с пола, где успела было устроиться. Теперь она то и дело жизнерадостно стукалась то о дверной косяк, то о подоконник. Кровати, плитки, посуда, ворохи бумаг — все это перекочевало из комнаты в комнату меньше чем за час.

— Пойду куплю всем нам ужин, — деловито засобиралась Сцилла. — Дожидайтесь!

Новая комната оказалась меньше прежней, к тому же из нее не было вида на реку. Волна ажиотажа, нахлынувшего в связи с преследованием и переездом, сменилась у Ролфы скукой и брюзжанием.

— Ну вот, тут вообще места нет, — уставясь перед собой, ворчала она.

— Почему, места вполне достаточно. И все нужное есть.

— А под пианино — нет!

Пианино?

«Ролфа, да сколько же у тебя денег? Хватит ли тебе на еду — на месяц, на два? А у меня, по-твоему, их сколько?»

Милене пришлось пояснить ей, что жизнь теперь пойдет по-иному. Что придется жить скученной и куцей во всех смыслах жизнью людей.

— Мы ютимся в коробчонках, Ролфа, — открывала ей глаза Милена. — На наши заработки у нас высоко не взлетишь и далеко не разбежишься. И роялей у нас нет. В наших комнатах их попросту негде ставить.

— Тогда где же мне играть?

— У нас есть репетиционные залы, в Зверинце.

— Меня же туда не пустят! — Ролфа начала расхаживать из угла в угол.

Милена осознала: что-то непременно должно произойти, причем достаточно быстро. При такой жизни их надолго не хватит. Надо, чтобы что-то произошло с ее музыкой.

— Но ты всегда можешь петь, — напомнила Милена.

— Петь? Гдея могу петь? Если я начну петь здесь, на меня все начнут шикать. А если за мной шпионит Нюхач, я вообще должна сидеть тише воды ниже травы.

Сцилла с обещанным ужином не пришла. Вместо нее пришел Джекоб с сообщением.

— Он в вашей старой комнате, — сказал он. — Тот высокий, худощавый мужчина. И никак не уходит. Сидит на кровати. Сцилла уже на несколько раз, чтобы запутать следы, пропела в уме арии из «Мадам Баттерфляй». Но он эту оперу знает, и ей не удалось сбить его со следа. Я сказал ей: «Сцилла, вас в кафе дожидаются друзья», чтобы у нее был какой-то повод уйти. Она попросила его покинуть помещение, но он лишь покачал головой. Как долго он там пробудет, я не знаю. Но думаю, что он вскоре придет сюда.

Пришлось перебираться снова. На этот раз это было уже не весело, а утомительно. Они обменялись комнатами с приятелем Сциллы — популярным молодым актером, который не преминул превратить переезд в бенефис своей снисходительности и благородства. Милене в отместку расхотелось разыгрывать перед ним сцену благодарности.

Ночь они провели в своем новом, мрачноватого вида убежище. Из страха быть обнаруженными они даже не зажгли свечу. Переговаривались шепотом. Ролфа не переставая расхаживала из угла в угол.

— Когда я плохо себя вела, папа запирал меня в платяном шкафу, — пустилась она в воспоминания. — Было очень темно, и я знала, что никто туда ко мне не придет. Поэтому постепенно привыкла сидеть там и напевать, в темноте. И так с этим свыклась, что потом специально что-нибудь вытворяла — скажем, не заправляла постель или устраивала кавардак на кухне, — лишь бы меня снова заперли. Темнота была единственным местом, где я могла петь. А здесь я и петь не могу. К тому же так тесно, что с трудом передвигаюсь.