— Итак: как, по Дерриде, разрешается у Платона противоречие между письмом и письмом?

— «Фармаколиконом»! — вразнобой отвечали Примитивы.

— Правильно! — одобрила Наставница. — «Фармаколикон». Корень нашего слова «фармация», или «лекарство». Исцеляющие снадобья. То, что все мы называем «медикаментами». Но во времена Платона это слово означало одновременно и яд и лекарство. Поэтому письмо Платон считал и ядом и лекарством одновременно.

Милена что-то вспомнила.

— Он не использует этого слова! — крикнула она.

— Об этом у меня информации нет, — на секунду растерялась Наставница.

— Я сама читала! Деррида утверждает, что он этого слова не использует! Ни разу! Платон не называет письмо «фармаколиконом».Ни единого раза. Он называет его попросту ядом.

— Кто желает что-нибудь добавить? — вновь обретя уверенность, обратилась Наставница к остальным.

К ссутулившейся на полу Милене повернулись лица ребят, с улыбками от уха до уха.

— У вирусов ничего об этом нет, — растерянно заметил один из них.

— Может, там этого на самом деле и нет, но подразумевается.

Милена засунула себе руки под мышки.

— Получается, Деррида, пользуясь тем, что Платон умер и не может ему ничем возразить, приписывает ему собственные мысли?

— Почему? — Наставница покачала головой. — Нет. Просто он позволяет себе, фундаментально изучив Платона, трактовать его в своем контексте.

Гнев оживал в Милене колючей распирающей спиралью.

— Я скажу вам, отчего Платон писал, хотя и ненавидел письмо как таковое, — сказала она. — Он писал, понимая, что находится в безнадежном проигрыше. Он проиграл. Все вокруг писали, и потому он тоже волей-неволей был вынужден прибегать к письму. Но он все равно его ненавидел. Писал, но ненавидел.

«Как я ненавижу вирусы. Которые тем не менее так мне нужны — сейчас, сию минуту, в полном объеме, — чтобы догнать».

«Платон — и проиграл?» — Примитивы так и покатились со смеху. Ох и смеху было! У Милены опять все вверх ногами. Платон, этот колосс Идеализма, не мог и не смел проигрывать. Кто, как не он, обосновал последовательное философское учение, правившее два тысячелетия и едва не погубившее планету!

Наставница, нахмурясь, укоризненно покачала головой.

— Давайте-ка потише, — приструнила она воспитанников. — Тише, ребята! Помните, что у Милены нет вирусов. Нам необходимо использовать то, что утверждают нам вирусы, не так ли? Что, по-вашему, мог бы сказать нам о Милене Деррида?

Возникла неловкая пауза. Готового ответа не было, поэтому Примитивы дожидались, что именно им скажут.

— Милена говорит, исходя из собственного личностного опыта. Она думает о вирусах примерно так же, как Платон думал о письме. Она видит текст сугубо своим, свойственным лишь ей образом. И это неизбежно, не так ли? Ведь Милена читает книги сама.Те из них, что пока еще у нас сохранились. Кстати, Деррида писал также и о чтении.

Она снисходительно улыбнулась. А потом повернулась к Роуз Элле и сделала жест в сторону Милены: «Вот оно, наше чудо в перьях. Прошу любить и жаловать». Новая Воспитательница снова ей улыбнулась.

«Ну-ну. Давай, дерзай, — с вызовом подумала Милена. — Небось хочешь, чтобы я в ответ тоже улыбнулась? Посмотрим, дождешься или нет».

Она снова повернулась к мисс Хейзел.

— Вы всегда говорите нам: «Помните, запомните», — сказала Милена. — «Помните, ребята». Но почему-то ни разу не сказали: «Подумайте, задумайтесь».

Все растерянно смолкли. Примитивы знали, что все считают их за недоумков. Милене пришлось перебороть в себе неловкость за то, что она так безжалостно им об этом напоминает.

— Это большая отдельная тема: различие между памятью и разумом. Давайте сделаем перерыв. Всем спасибо. Мы очень хорошо, плодотворно подискутировали. У меня есть ощущение, что я очень многое для себя почерпнула.

Сев за стол, Наставница принялась обсуждать с Примитивами их индивидуальные задания. Паулина, например, занималась вязкой свитера.

— Очень даже неплохо, — похвалила Наставница, рассматривая полуготовое изделие.

К Милене подошла Роуз Элла, новая Воспитательница.

— ВЫ ЗАМЕРЯЛИ НАС на скорость реакции? — спросила она Воспитательницу. — Я что-то не видела, как вы делали замеры.

— Нет, я здесь не за этим, — отвечала та, опускаясь рядом на корточки. На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Взрослая.

— Ну и как впечатление? Мы, наверно, тугодумы?