— Ага, — ответил он и еще больше сжался, чтобы спрятать свое голое тело. Ведь она тут, совсем около, отдаленная только непрочной перегородкой. Она такая же, как и он, совсем раздетая, и ей так же хорошо, как и ему.

— Ты что, уснул там в своей норушке?

Он не ответил, захваченный необыкновенными своими переживаниями. Она снова о чем-то спросила, послышался шорох разворошенного сена, и вдруг он почувствовал, как ее рука прикоснулась к его голове, провела по щеке, и вот ее пальцы уже щекочут его ухо.

Схватив эту руку, он потянул ее к себе.

— Ага, проснулся! — торжествующе выкрикнула она, не отнимая руки, но и не поддаваясь.

— Иди сюда, иди, — проговорил он таким хриплым шепотом, который испугал даже его самого.

Она вырвала руку и, все еще посмеиваясь, спокойно проговорила:

— Ну, что ты? Ты успокойся. И нельзя так…

— Чего нельзя? — спросил он и не получил ответа. Он долго ждал, слушая ее тихое дыхание. Что она там — уснула, что ли, лесная принцесса? Так, кажется, назвал ее брат, глядя, как она скачет под луной на своем серебряном коне. И еще он спросил Леньку: «Что, и тебя ушибло?» Тогда Ленька не понял вопроса, да и не до того ему было. Девочка на сказочном коне взбудоражила его воображение. Лесная принцесса…

И вот теперь, превратившись в простую девчонку, забилась в сено и спит или думает неизвестно о чем. Да нет, не совсем-то она обыкновенная, и ей ничего не стоит снова превратиться во что-нибудь сказочное. В этом Ленька ничуть не сомневается, потому что… ну да, конечно, потому что он любит ее.

Удивительно, как все просто. И ничего не изменилось. Полюбил и все.

Извиваясь в своей норушке как уж, он натянул холодные, сырые трусики, надел брюки и вылез из стога. Гроза пронеслась, прекратился ливень. В мире стояла лунная тишина, и все кругом сверкало и вгоняло в дрожь.

Из-за стога доносился голос Зины, покрикивающей на лошадь. Она уже запрягла своего Серого. Увидев Леньку, спросила:

— Холодно? Во мне все жилочки дрожат.

Он чихнул в ответ, и они дружно рассмеялись.

— Бежим! — крикнул он.

Они вывели лошадей на дорогу, погнали их рысью, а сами, чтобы согреться, побежали рядом. Они бежали и, перекликаясь, вспоминали, как ехали через лес и как им было страшно, но в то же время было очень хорошо, красиво и опасно. И во всем этом, наверное, и заключается то самое хорошее, о чем потом они будут долго вспоминать.

Ни годы, ни события, сколько бы их ни пронеслось, ничего не смогут поделать с этим воспоминанием о первой детской влюбленности. Теперь уж на всю жизнь останется с ними и этот грозовой порыв природы, и этот порыв чувств, и милая деревенька Старый Завод, и зеленые берега Анфисиной бухты, и все, что живет на этих берегах…

Зина и Ленька шлепают босыми ногами по лужам, по мокрой траве, подгоняя лошадей.

Ливень прекратился так же стремительно, как и налетел. Умчался на восток. В посветлевшем небе еще бродили какие-то неприкаянные серые тучки и плакали теплым дождичком.

Трактор долго не заводился, несмотря на все старания тракториста Сережи и добровольного его помощника Артема. Колхозники и студенты уехали в деревню на лошадях отогреваться и сушиться. Ушли Харламовы догуливать прерванное празднество и с ними Николай Борисович. Анфиса увела Леньку.

— Дружный у нас народ, — проговорил Афанасий Николаевич, глядя, как идут они по полю к Старому Заводу. — Все пришли. Выручили. Сил не пожалели.

— Да, — согласилась Нина, но так неуверенно, что он спросил:

— Ты что?

— Правильнее будет сказать, что это мы чужих сил не пожалели.

— Вот даже как! А тебя, девка, не переучили случайно в твоем учебном заведении? — Афанасий Николаевич даже угрожающе проговорил: — Ты все это из головы своей выброси! Кто хочет спокойствия, пусть полегче работу ищет. Я в крестьянстве вот с таких лет и не помню, чтобы я ночью в окошко не поглядывал: как там, какие атмосферные события надвигаются? На заводе, допустим, авария — так это все от себя, проглядели, проморгали. А наши аварии непредусмотренные…

— Да неверно это, дядя Афанасий, — тихо, как бы стыдясь за то, что ей приходится перед посторонними одергивать своего учителя, сказала Нина. Ей совсем не хотелось спорить с ним сейчас, когда он только что начал понимать, как неосновательны были его обиды. И она поспешила спросить у Аллы: — Вам холодно?

— Нет. — Алла сжала плечи. — Скорее, мокро.

— Пойдемте к Анфисе, отожмемся, обсушимся.

Они побежали по стерне, сверкающей в лунном свете, о чем-то громко переговариваясь, и, когда они скрылись в овраге, Андрей Фомич сказал: