Ему казалось, будто он слышит ее голос, ее смех, но ему надо было именно увидеть ее. Никогда никого он так не хотел увидеть, как ее. Что же это, как не любовь? А может быть, просто прихоть? Воображение?

И только когда он наконец увидел Аллу, он сразу понял, что любит ее и что любил всегда. Такая определенность в другое время насторожила бы его, а сейчас только обрадовала, положив конец всяким сомнениям.

В небе уже совсем не осталось места для туч, но они все прибывали, налетая друг на друга, сшибаясь, как большие, уродливо растрепанные птицы. Раненные, теряя клочья перьев, они падали, но, не долетев до земли, снова из последних сил тяжело взмывали вверх. А оттуда кто-то огромный и отчаянно злой орет на них трескучим голосом распаленного старца и хлещет длинными ветками зеленых молний.

И тогда делается видно, как несутся по полю в пыльных смерчах клочья соломы и обломанные сучья и как страшно кипит ослепленная река. И тут Артем увидел — на него идет дождь. Нет, не просто идет — он движется стеной, он наступает сомкнутым строем, стремительно и угрожающе. От него никому нет спасения. Под тяжкой его поступью расступались волны в реке и никла трава. Крапива в овраге повалилась, как сраженная в бою. Серая стена катилась по полю со звенящим ревом, заглушающим даже грохот грома. Вместе со всеми Артем тянул тяжелый, вырывающийся из рук брезент.

— А вот взяли!.. — отчаянно веселым голосом заорал кто-то из мужиков. — А еще взяли!..

Андрей Фомич топором загонял в землю колья. Брезент натянули, и дождь звонко и ликующе ударил в него, как в бубен. Раздался притворно испуганный женский визг. Закричали и засмеялись мальчишки, прыгая под дождем.

Ветер заметался по полю. Огрызаясь и завывая, как загнанный зверь, он кинулся под брезент, вырвал из рук один его угол и взметнул вверх.

— Бабы, держите! — только и успел крикнуть Афанасий Николаевич. — Мужики, черти не нашего бога!..

Одна из женщин в намокшем платье, облепившем ее большое тело так, что она казалась обнаженной, упала на брезент, раскинув руки. Она что-то закричала, смеясь и закидывая голову для того, чтобы убрать волосы, закрывавшие ее глаза. Это была Алла. И сейчас Артем понял не умом, а как-то всем своим существом, что он любит ее, и ему открылся простой смысл ее слов. Если пришла любовь, то, сколько ни думай, ничего изменить нельзя. Это сильнее всякой силы — начало всех начал.

Все остальные, следуя ее примеру, накинулись на брезент, прижали его и лежали под дождем, пока все не укрепили, как следует.

Сдав зерно, сразу же выехали обратно.

— Знаешь что, — сказала Зина, поглядывая на небо, — а нам не успеть до дождя.

Она хлестнула лошадь, крикнула на нее и, только когда телега с грохотом понеслась по темной лесной дороге, Зина прокричала:

— Ураган идет! Держись! Нам бы только этот лес проскочить!..

Ураган гнался за ними следом и уже настигал. Качнулись вершинки деревьев, тревожно зашумели, заволновались, и чем дальше, тем громче шумело все вокруг.

Лошади, всхрапывая, неслись сквозь темный лес, а за ними гнался ураган.

Лес уже не шумел. Леньке казалось, будто он стонет, кричит, воет на разные голоса. Ветер все крушил на своем пути, ломал сучья, злобствуя, швырялся ими, вывернул несколько старых сосен — словом, безобразил вовсю, нагоняя страх.

А тут ему на помощь пришла гроза, ударив во всю свою силу, освещая длинными трескучими молниями все ураганные бесчинства.

— Стой, Серый, стой! — прокричала Зина, натягивая вожжи, чтобы остановить коня. Наконец это ей удалось. Серый пошел шагом, и только Карюха, привязанная к телеге, все еще не могла успокоиться.

— Ты испугалась? — спросил Ленька.

— Конечно, и еще как. Даже сердце зашлось.

Этот ответ удивил Леньку.

— А я думал, ты ничего не боишься…

— Думал, думал… — всхлипнула Зина.

Лошади еле тащились по раскисшей дороге.

— Вон как льет, — сказала Зина, — свету не видно.

Свернули к большому, недавно поставленному стогу сена. Серого распрягли и привязали к телеге, и только после этого, вымокшие, исхлестанные ливнем, они кинулись под стог. Тут было совсем сухо.

Тяжело дыша, они повалились на сено. Зина проговорила, отдуваясь:

— Разгреби поглубже, залезь в норушку и там разденься и выжми все.

Он сейчас же сделал так, как она велела. В глубине стога оказалось так тепло и так хорошо, что он не сразу понял, отчего это.

Поеживаясь от щекотного прикосновения сухих стеблей и посмеиваясь, он разделся и, свернувшись, закопался в сухое душистое тепло.

И сейчас же он услыхал приглушенный смех Зины и ее голос:

— Тебе хорошо?