Шрифт:
— Предупреждения уже были.
— Много?
— Какое это имеет значение!..
— А за что?
На этот вопрос Николай Борисович не стал отвечать. И правильно сделал, потому что Михалев обязательно бы стал допытываться: а почему не возражал, не добивался своего, если убежден в своей правоте. Истолковав молчание по-своему, Михалев сказал:
— Не протестовал, значит, за дело.
Он во все вносил ясность, не всегда считаясь с фактами и не желая с ними считаться. И еще он добавил:
— Эмоции…
И тут он был прав, именно излишняя эмоциональность, которую он так осуждал, всегда и подводила Николая Борисовича. Но с фактами-то он всегда считался, хотя не меньше Михалева любил ясность и точность во всем, что он делал, что говорил и писал. Тут было все ясно, хотя и не лишено эмоциональности.
Михалев встал.
— Как жена? — спросил он, протягивая маленькую сухую руку. Пожимая ее, Николай Борисович неуверенно ответил:
— Ничего, спасибо.
— Передай ей привет.
На этом был закончен разговор, который мог бы и не начинаться.
Был тихий предвечерний час, когда Михалев вышел из редакторского кабинета. Он прошел по опустевшему коридору, на ходу поздоровался с какой-то толстенькой девушкой, только потому, что она первая с ним поздоровалась.
Веселая толстушка неизвестно из какого отдела отлично знала Михалева и, увидев его, выходящего от Никандры, сразу сообразила то, до чего редакционные политиканы так и не смогли докопаться: почему именно Артему поручен ответственный и завидный репортаж. Это была гениальная догадка. Новость распирала ее и требовала немедленного выхода. Она не доживет до утра, если сейчас же не поделится своим открытием.
Влетев в первый пустой кабинет, она даже как следует не захлопнула дверь и стремительно кинулась к телефону. Четвертая полоса должен быть дома. Но трубку взяла жена и очень обрадовалась, услыхав голос своей приятельницы, ее взволнованное дыхание и ее требовательный, нетерпеливый голос:
— Слушай, мне его надо!..
— Да что случилось-то? — допытывалась жена.
— Нельзя по телефону.
— Так его нету. Ты приезжай.
— Ой, да время не терпит. Где он?
— Разве я знаю? — И она переключилась на другую, очень острую тему.
— Ты, конечно, слышала? Насчет протезов. Говорят, что уже нигде не носят, что сейчас в моде покатые плечи. Вот ужас-то! Ни за что не надену…
Очень острая и интересная тема, но толстушке сейчас не до того. И никого из верных людей, с кем бы она могла отвести душу, поблизости не было. Положив трубку, торжествующе сказала:
— Все ясно: Никандра просто отослал этого мальчишку, этого Ширяева, чтобы он не путался под ногами. Вот что!..
Очень довольная собой, она засмеялась, и ей стало легче. Все-таки она первая сказала…
Сказала и замерла: на пороге стоял Николай Борисович.
— А, это вы, — проговорил он. — С кем вы тут?
— Вот, — ответила толстушка, указывая на телефон и смущенно улыбаясь на тот случай, если он подслушал, и стараясь угадать: подслушал или нет?
— А при чем тут Ширяев? — спросил он и тоже улыбнулся, но только, конечно, не смущенно.
Подслушал. Теперь надо выкручиваться. Самая честная женщина та, которая умеет врать, краснея, только когда это необходимо. Покраснев, она сказала:
— Ну вот. А вы все слышали!..
— Хм. Вы сказали, что кто-то его отослал? У кого-то он путался под ногами…
— Ну да. Он мне нравится. Что ж тут такого?..
Робкое признание и девичий смущенный смех, кажется, не очень-то убедили Никандру. Не та кандидатура — такого не проведешь.
— Болтать надо меньше! — Дверь с треском захлопнулась. Все еще разыгрывая смущение, она пролепетала:
— Влипла! Что-то теперь будет?..
Дорога на Старый Завод
Получив последние инструкции, Артем вышел в коридор.
— Салют, командор! — Семен поднял руку.
— Салют, — ответил Артем, но руки не поднял и, не посмотрев на приятеля, отдал первую свою команду: — Сбор завтра на станции, электричка в восемь тридцать, до пристани, там будет катер.
— Есть! — ответил Семен и подумал, что Артем зазнался, но, внимательно присмотревшись, он не обнаружил на Артемовом лице ничего такого, что было бы похоже на зазнайство. Скорей всего он растерялся от свалившегося на него счастья. Ошалел. И, конечно, растерялся. Доброе сердце Семена дрогнуло. Лениво растягивая слова, он пренебрежительно сказал: