— А червяк-то, поди, тоже думает: «Врут, будто у человека есть глаза. На что они? Лишняя помеха». Так и душа. У кого ее нет, тоже думают и рассуждают: «А никакой души вовсе и нет, и совсем этого нам не надо, и никто ее не видел, все врут».

— Прелестно… — Зиновий Кириллович зевнул и, потягиваясь, пробормотал: — А что-то в этом есть, зерно какое-то. Как вы думаете, командор?

Артему не хотелось ни соглашаться, ни спорить с человеком, которого посчитал своим врагом. Такое безразличие испугало его, и он сказал с неожиданной запальчивостью:

— Душа? Да! Это все, что помогает человеку жить и бороться, словом, быть человеком. И еще есть враг, который сидит в каждом и в какой-то мере не дает человеку развернуться вовсю… Вот как я думаю.

Снова наступило молчание. Стало холодновато. В овраге над ручьем расстилалось легкое облачко тумана. Издалека послышались голоса.

— Вот, кажется, они?.. — насторожился Зиновий Кириллович. И, так как на этот раз никто ему не ответил, он поднялся. — Пойду встречу.

Ушел.

— Пошел, — проговорила Анфиса. — Учуял кот поживу.

— Какую поживу?

— Водку они привезли. Зачем и гоняли.

— А я понял так, что они милиционера переправлять поехали.

— Это у них одно к одному. — Анфиса повернула голову, чтобы лучше рассмотреть Артема. — А я уж подумала было, что вы с этим говоруном в одном деле работаете.

— Нет. Я только вчера его узнал. — Он спустился с крыльца и подошел к завалинке, где сидела Анфиса. — Я в газете работаю. Пишу.

Это сообщение очень заинтересовало Анфису.

— Так я вот и вижу, милый человек, по всему, и по разговору вижу, что вы не из тех. А вы, значит, писатель? Давно, до войны еще, бывали тут у нас писатели. Один-то вот, хорошо помню, он и после войны приезжал. Никандров его фамилия, а звать Николай Борисович.

— Начальник мой.

— Ну вот как ладно-то! — обрадовалась Анфиса, как будто под началом у хорошего человека могут состоять только хорошие работники. И вдруг она назвала имя того самого легендарного писателя, которому Артем пытался робко подражать.

— Вы его знали? — спросил он. — Мастер был.

С того памятного дня, с какого началась его карьера, Артем привык называть Мастером славного писателя. Называл про себя, да теперь вдруг и проговорился.

И Анфиса подхватила это новое имя.

— Да как же такого-то человека не знать! Вот уж воистину во всем мастер. А привезли его к нам в деревню совсем плохого. В чем душа зимует. Можно сказать, на носилках принесли.

— А кто принес, не помните? — спросил Артем, остро завидуя тем счастливцам, которые, как с поля боя, вынесли любимого товарища, спасли от гибели.

— Как не помнить? Помню. Постой-ка. Вот они у меня тут… друзья-спасители, — и начала загибать пальцы, перечисляя: — Вот так: это будет Никандров, значит. Это — Степа, никак больше его не звали, а я так и запомнила. Потом Иван Петрович…

Перечислив всех, она продолжила свой рассказ.

Каждое утро больного писателя выносили в сосновый бор, который тогда начинался тут же, за околицей. Он лежал на носилках, вдыхая ни с чем не сравнимый воздух южного берега горной таежной реки Сылвы. Слушая рассказ Анфисы, Артем во всем ей верил, тогда еще не зная как следует, что значит для человека даже простая прогулка по сосновому бору. И только много лет спустя, когда самого сбило с ног и когда ему пришлось очень плохо, он в полной мере понял и прочувствовал это. Понял и сам рассказывал об этом, не отделяя свои ощущения от того, что думал и чувствовал писатель, и путая вымысел с действительностью.

Мастер или это он, Артем, лежал под теми вон соснами? Только тогда они стояли на самой опушке бора, а не как сейчас, среди холмов, поросших мохнатым молодняком. Мастер лежал на спине и сквозь причудливо изогнутые сосновые ветви видел небо. Ветви словно отлиты из темного, тяжелого золота, и небо над ними казалось необыкновенно синим и глубоким.

Воздух его одурманил. Его сразу начинало клонить в сон. Только спустя несколько дней он, как искусный дегустатор, начал вникать во вкус этого первозданного воздуха, отделяя один запах от другого. Он улыбался при этом, как будто в его воле было создать воздух так, как ему хотелось. От стволов он брал бальзамический запах смолы и смешивал его с запахом хвои и все это разогревал в солнечном, полуденном жаре. Такую смесь можно получить только от сосны, выросшей на легкой песчаной почве, и под ветром, идущим с далеких гор, и от реки с чистой, прозрачной водой. Полученную смесь он разбавлял сложнейшим по составу воздухом клеверных полей, пойменных разнотравных лугов и колосящейся ржи. Теперь осталось только добавить немного могущественного запаха земли, идущего из зарослей папоротника в самых глубинах бора.

Его легкие поглощали эту смесь в огромных дозах. Теперь он сам приходил в бор и не лежал там, а большей частью бродил между соснами, вслушиваясь в миллионоголосый органный шум, идущий по вершинам даже при полном безветрии. Долго он не мог понять причины этого, пока сам не увидел, как в ясный полдень, когда все в бору замерло, уснуло, хвоя и листья продолжают чуть заметно шевелиться. Потоки влажного воздуха поднимаются от корней, текут вдоль стволов, создавая в кронах многочисленные завихрения, приводят в движение каждую хвоинку. Вечное движение, вечный шум, вечная жизнь. Тишины и застоя нигде нет и не может быть. В этом, впрочем, он был всегда убежден и очень обрадовался, сам даже не зная почему, увидев, что природа с ним заодно. Или он заодно с природой?