В своей узкой комнате он не мечтал ни о больших свершениях, ни о славе. Он был скромен и самокритичен. Мечтой его был лодочный мотор, который за бесценок он приобрел у соседа и поместил в сарайчике, выгороженном в дровянике. Там у него была настоящая мастерская: мотор требовал капитального ремонта, чем Артем и занимался в свободное время. В его комнате, несмотря на открытую форточку, всегда стояли бодрящие запахи бензина и машинного масла.

В просторном профессорском доме у каждого были свои владения: у отца — кабинет, у матери — спальня, у Артема — маленькая узкая комната: кабинет, спальня и мастерская — все в одном месте. Столовая, как и водится, общая. Была еще одна комната, в которой никто никогда не жил. Там, в пыльном прохладном полумраке, стояли и лежали какие-то отслужившие свое вещи. Она называлась «пятая комната».

В доме Ширяевых никто никогда никому не мешал. Каждый жил своей жизнью, и даже Мария Павловна стучала в дверь, прежде чем войти в комнату сына. Каждый делал, что хотел, и каждый был уверен, что ни один из членов семьи не сделает ничего такого, что было бы неприятно для остальных. И каждый рассказывал только то, что было необходимо рассказать, или то, что он считал интересным для других. Вернувшись домой, Артем в первый же вечер рассказал о своей командировке, о спутниках и случайных встречах, не утаив и тех мыслей, которые взбудоражили его. Особенно встреча с этим делягой-инженером. Просто варвар какой-то. Такому дай только волю — он истребит всю прелесть русской природы, загонит ее в заповедники!..

— Я не уверен, что все это напечатают, — сказал отец.

Артем согласился с ним. Да, не все годится для газеты, насколько он понимает, но он все равно должен это написать. Для будущего.

— Для чьего будущего?

— Для моего, конечно.

— Не знаю, как ты… — Отец посмотрел в угол, где на диване под торшером устроилась с книгой Мария Павловна. Именно с ней в свое время отец связывал свое будущее. И все вышло так, как он мечтал, потому что он всегда умел настоять на своем, но так мягко и ненавязчиво, будто он ни на чем и не настаивает.

Оторвавшись от книги, мама сказала:

— Будущее? Я мечтала о полярнике или, в крайнем случае, о летчике, но тут подвернулся ты…

Отец мечтательно и в то же время озорновато улыбнулся:

— Да. Все так и получилось, как тебе хотелось. Почти: я воевал на Ленинградском фронте, и у меня была борода не хуже, чем у Шмидта.

Артем видел фотографию отца: старший лейтенант с маленькой растрепанной бороденкой и с такими же, как сейчас, озорными глазами. Ничего похожего на прославленного полярника.

— Поищи мне второй том, — попросила мама, — мне осталось три странички.

— Будущее надо держать в ежовых рукавицах, особенно свое собственное будущее, — сказал отец, переходя из столовой в кабинет.

Артем последовал за ним, потому что это говорилось для него. Не свое же будущее отец имел в виду.

— Ты знаешь: это мое постоянное правило. Иногда полезно подумать о том, что нас ждет завтра, и по возможности подготовиться к нему.

— Как же я могу знать, что будет завтра?

Отец разглядывал корешки книг, слегка касаясь пальцами, словно это были клавиши рояля и он наигрывал какую-то меланхолическую мелодию. Артем видел только его широкую спину, обтянутую серым вельветом домашней куртки, и слегка закинутую голову. Волосы аккуратно зачесаны по старинке, на косой пробор, и седина еще не тронула их даже на висках.

— Опыт подскажет, сын мой. Когда он появится, конечно. А пока невредно и позаимствовать. — Отец нашел книгу и положил ее на стол. Взглянув на сына, он засмеялся: — Могу одолжить в любом количестве. И я знаю, что ты подумал.

— Ничего я еще не успел подумать.

Усаживаясь в свое кресло, отец продолжал:

— Ты думаешь: старый человек, старый опыт — к чему он мне?

— Ты и сам знаешь, что ты не старый. Да мне такое и в голову не приходит.

— И мне тоже, — признался отец. — Но в твоем возрасте люди неохотно принимают опыт старших. И это закономерно. Дети стремятся скорее вырасти, юноши — освободиться от опеки родителей и даже простой совет расценивают, как проявление деспотизма. Верно ведь?

— Нет, — честно ответил Артем. — Не думаю я этого. У меня не было повода.

— Ты хочешь сказать, что мы никогда не принуждали тебя. Наверное, плохие мы родители.

— А других бы я и не хотел. Вы — самые лучшие, каких только можно пожелать!

Он сказал это от всей души и думал этим признанием развеселить отца, но с удивлением услыхал его вздох и затем вопрос:

— Ты окончательно утвердился в этой своей редакции?

— Если не выгонят, то — да…

— Ненастоящее это дело.

Артем знал, что у отца считается «настоящим делом». И дома, и в институте он всегда говорил о высоком назначении учителя. Особенно учителя русского языка и литературы. Учить людей самому великому созданию человеческого гения — языку, охранять этот вечный язык от всего временного и от всяких литературных жуликов и проходимцев.