— Мы?

— А разве тебе не хочется еще раз повидать старушку?

— Шарки, это глупость. «Найлана» — полное дерьмо. Это знала даже Франни. Нет никаких оснований, чтобы возвращать ее на экран.

— Да брось ты, Джонни. Найлана понравится публике. А если в качестве почетной гостьи будет к тому же настоящая Кей Эллисон — это просто что-то! Поверь, ее примут как настоящую голливудскую шишку. Как Бастера Крэбба и Чарли Мидлтона {275} . Классика.

— Классика помойки, ты хочешь сказать.

— А чего же еще?

— Значит, ты хочешь, чтобы она приехала в твой клоповник и сидела тут, когда на экране будут выскакивать наружу ее сиськи, а зрители — покатываться со смеху. Ты что, не понимаешь, что это жестоко?

Его эта мысль, казалось, искренне потрясла, даже обидела.

— Ты все не так понял, амиго. Она — жемчужина. Публике она понравится. Публика получит кайф, готов спорить на что угодно. Это же все по-доброму.

Он мне льстил, умолял меня, но я оставался неколебим. Ничего из этого не получится, гнул свое я, и в конце концов вообще прекратил разговоры об этом. Я даже не сказал, что у меня есть десятая и тринадцатая серии «Найланы и культа кобры» — часть прощального подарка Франни. И Шарки оказался прав: не прошло и года, как Дева джунглей с успехом пошла на экранах всеядных кинотеатриков.

Я решил, что мне нужно серьезно поговорить с Шарки, выяснить его позицию, но это было не так-то просто. Хотя Шарки, возглавив «Классик», сильно остепенился, он при этом сумел остаться беззаботным, бесшабашным парнем, который и на трезвую голову предпочитал вести себя так, будто был под кайфом. Я относился бы к нему как к клоуну, каким он себя и выставлял, и забыть о нем раз и навсегда, если бы в моей голове не застряли слова Клер, сказанные перед отъездом. «Ты только не обманывайся насчет Шарки, — сказала она, — Он может вести себя как настоящий обалдуй. Он делает так, потому что он и есть обалдуй. Но обалдуй он потому, что верит в обалдуйство. Обалдуйство — это дело его жизни. Он о нем не говорит, он им живет, он в нем купается. Дурной вкус, дешевка, пошлость. Шарки — часть чего-то маргинального. И не только в мире кино. Ты видел детские комиксы? Не знаю, как это назвать — что-то патологическое. Если оно когда-нибудь выйдет на свободу, то я нам не завидую. Конечно, если тебе вдруг удастся разговорить Шарки на эту тему, он непременно скажет, что просто оттягивается. Оттягивается! Остерегайся людей, которые пришли сюда оттягиваться. Оттяжка такого рода — это вирус».

В конечном счете я попытался завести хотя бы полусерьезный разговор с Шарки. Это случилось за неделю до моей поездки в Музей современного искусства по случаю ретроспективы фильмов Касла. Шарки настаивал, что нужно устроить мне прощальную вечеринку. Хотя я и не давал ему повода считать, что согласен с ним, он утверждал, что мой успех — это наш успех, его и мой, и мы должны отпраздновать его как соратники в общей борьбе. Это была даже не вечеринка — просто по окончании последнего сеанса у Мойше собрались несколько человек за пастрами, пивом и выкуриваемыми потихоньку самокрутками. Гостями были обычная небольшая группка завсегдатаев «Классик» и несколько ребятишек, помогавших Шарки держать кинотеатр на плаву, — столько, сколько смогло втиснуться в несколько кабинок заведения.

Час или два мы провели, валяя дурака, но показанное в тот вечер кино давало мне подходящий предмет для разговора, и я был исполнен решимости не упускать эту возможность. В тот вечер Шарки крутил полную чушь под названием «План девять из открытого космоса». В этом фильме сыграл свою последнюю роль Бела Лугоши {276} — он умер в разгар съемок. Это могло бы иметь минимальный исторический интерес для тех, кому была небезразлична судьба Белы. Но Шарки показывал этот фильм совсем по другой причине. Он рекламировал его как «Худший из фильмов всех времен», что вряд ли могло быть оспорено людьми нашего поколения. Постановочный бюджет был ниже, чем на любительских съемках, сценарий — пустопорожняя импровизация. Словом, кино для недоумков. Но его регулярно крутили в «Классик» — раз шесть в году, и зал всегда был полон и шумен.

— Нет, Шарки, сейчас я серьезно, — начал я, произнося слово «серьезно» с большой осторожностью. — Ну почему ты показываешь эту жуть?

— А почему нет? — ответил, как я того и ждал, Шарки. Он жил в мире, в котором «почему нет» давно заменило главный вопрос жизни — «почему».

— Да потому, — сказал я, — что смотреть это невозможно.

— Только если ты с ним борешься, приятель. Понимаешь, ты с ним борешься. Прекрати с ним бороться.

— Я с ним не борюсь, Шарки. Я его смотрю таким, какой он есть. Дрянь жуткая. Мне бы нужно было бороться, чтобы его несмотреть.

— Да, но это хорошая оттяжка. Брось, Джонни, что плохого в небольшой оттяжке?

Я решил, что цитировать Клер пока не стоит. Назови я ее имя, и Шарки тут же вообще прекратит разговор.

— Неужели ты не понимаешь? Поржать — больше ничего этих ребятишек с самокрутками и не колышет. Они приходят поржать. Они приходят обстебать все, что увидят. Это профанация кино.

— А что такое кино? Икона, что ли? Слушай, старина, это же твоизрители. Они приходят смотреть Макса Касла. Не отпугивай их.

Я этого ждал, потому что, возможно, именно это в Шарки и его зрителях беспокоило меня больше всего. «Классик» тогда был одним из примерно десятка маленьких репертуарных кинотеатров в Штатах, специализирующихся на показе некоммерческих фильмов, и в нем регулярно шли картины Касла (полные, без купюр оригиналы, как их сохранил Зип Липски), завоевывая новую, молодежную аудиторию. Это была одна из причин, по которой я продолжал поддерживать дружбу с Шарки. В некотором смысле он помог мне вернуть к жизни работы Касла, что добавило веса моей научной репутации. Я чувствовал себя его должником. Но и при всем том после нескольких первых показов в «Классик» я чувствовал, что не могу заставить себя приходить туда, когда демонстрируются фильмы Касла. Я боялся узнать, чтоэти картины могут означать для публики, которая с не меньшим энтузиазмом смотрела, как капитан Марвел устраивает взбучку Скорпиону {277} .