Ответа не было.

— Что вы взрывали? А главное — зачем? — спросил Дед.

— Это был не взрыв, — сказал Швед, — это гораздо хуже. Он думал, что убьет нас…

— Кто?

— Если скажу, все равно не поверите… Боро! Гольд! Гольд был в комнате с печкой…

— И где она?

— Если войти в большую комнату, то справа.

— А взорвалось в большой комнате? — допытывался Дед.

— Да не взорвалось! Никакой это не взрыв! — выпалил по-русски Швед, но опять перешел на латтонский: — Я не могу объяснить. Вы подумаете, что я совсем спятил. Вот тут, кажется… Если поставить подпорку, можно убрать вот это…

— Понял, — сказал Дед. — Там дверь сарая — в дюйм толщиной. Можно ее вогнать. Гость, в сарае наверняка есть топор. Ты можешь сбить петли?

— Постараюсь, — ответил я.

— И скажи Тимофею: пусть наконец перестанет бормотать, как маразматическая горилла, и позвонит в полицию. Если не хочет — забери у него мою мобилу, с нее Швед позвонит.

— Вот же моя… — я полез под куртку, искать подвешенный к ремню футляр.

— Ну, ты орел! — возмутился Дед. — Вы с Мухой, когда поставите дверь, вообще уберетесь к чертовой бабушке! Вам нельзя показываться полиции на глаза! Вас-то видели, а меня нет! А я скажу, что пришел с Тимофеем. Вот я, вот моя мобила, никто не придерется.

Он был прав. Мы с Мухой притащили эту самую дверь и вогнали ее как раз под нависший край крыши — строго перпендикулярно земле. Все это время Швед звал своих, а Дед откатывал в сторону большие обломки стены.

— Летите, орлы, — сказал он, когда, по его мнению, уже следовало ждать и полиции, и «скорой». — По опушке — до железной дороги, а за ней, кажется, километр до шоссе. Там словите попутку.

— Кто нас возьмет? — безнадежно спросил Муха. — Проще не тратить время и возвращаться пешком. Часа через два будем дома.

— Или, по крайней мере, там, куда можно вызвать такси, — добавил я.

В общем, мы ушли, отдав Шведу и Тимофею толстые свитера, а Дед остался.

Звонить Деду ночью мы опасались: кто его знает, где он, может, сидит в полиции и дает показания. Дело-то очень подозрительное — взорвался дом. Пусть заброшенный, но все-таки дом, чья-то частная собственность.

Конечно, мы перебрали все варианты. Дом мог быть даже сороковых годов постройки, и его установили над какой-нибудь неразорвавшейся авиабомбой. А с годами что-то в ней проржавело — она и ахнула. Кто-то из красных или черных кладоискателей мог использовать дом как склад для своих находок: если они что-то откопали в лесу, то могли спрятать оружие в таком удобном месте; чтобы потом понемногу вывезти. Но неужели Тимофей с парнями не поняли, что это такое?

Я остался ночевать у Мухи. Он еще на полтора часа сходил в игру, присмотреть за клиентом. А на следующий день мы стали искать Деда.

Дед нашелся дома у Тимофея.

— Все живы, — сказал он. — Но только Боро в реанимации.

— Что это такое было? И кто у них пятый? — спросил я.

— Пятый, слава Богу, сумел уйти. Но это не телефонный разговор, орлы. Тут такое делается…

Мы получили от Деда довольно странную инструкцию — поехать в гинекологическую клинику на Ратушной площади и отнести передачу пациентке по имени Рита Куус. Потом нам следовало ждать его звонка.

Если мужчина заботится о пациентке такого заведения, которая ему не жена, то его совесть явно нечиста. Так рассуждали мы, покупая обязательные апельсины, бананы, йогурты и шоколадки. Но когда и как Дед умудрился нагрешить? Имя-то мы услышали впервые.

В регистратуре нам сказали, в каком отделении лежит пациентка, а за шоколадку подсказали, как к ней проскочить по служебной лестнице.

Она оказалась черноволосой бледной девушкой, не то чтобы красивой, скорее просто привлекательной. То есть пока лежала с закрытыми глазами. Когда же, услышав нас с Мухой, она открыла глаза, мы чуть не отскочили. Я ощутил что-то вроде удара в переносицу.

— Мне двигаться нельзя, сильные ушибы и сломанные ребра, — сказала Рита по-русски. — Мне вкололи обезболивающие. И я выложилась, когда уезжала оттуда… Все ресурсы ушли… Но вы помогите отсюда выйти. Я уже способна работать.

Говорила она почти без латтонского акцента. Хотя выглядела более чистокровной латтонкой, чем все белобрысые и щекастые девицы нашего лимитрофа. Я узнал в ее лице либские черты — либии как раз были раскосые и темноволосые. Они, уходя в небытие, поделились кровью с пришлыми латтонцами.

— Ты с ума сошла, — вот и все, что я смог ей ответить.

— Нет. Я не могу тут долго быть. За мной могут прийти. Мне нужен донор.

— Это можно, — сразу согласился Муха. — Только у меня в крови сейчас процентов десять пива. У него тоже.

— Кровь тут ни при чем. Сядь сюда, на край, возьми меня правой рукой за левую руку, левую положи мне на правый висок и нагнись, я тоже должна положить тебе руку на висок.

Муха все это проделал, хотя я по глазам видел — ему страшновато.